Тогда серая кошка ушла из дома и ничего не ела и не пила несколько суток. Сначала она пропадала только днем, потом перестала приходить ночевать, и наконец она стала отсутствовать по два-три дня кряду. В Африке в такой ситуации мы бы решили, что серая кошка одичала. И мы предприняли бы какие-то меры: забеспокоились бы, стали бы ее запирать, напомнили бы ей о том, что она домашняя кошка. Но, вероятно, в густонаселенной Англии кошке одичать не так-то просто. Даже в Дартмуре всегда где-нибудь невдалеке обнаружится дом с освещенными окнами.

Когда серая кошка в очередной раз вернулась, я уступила: накормила ее на столе и похвалила; а черную кошку осадила, только осторожно: в конце концов, она мать, у нее котята. И серая кошка вернулась домой, ночами сидела в моих ногах на кровати. А когда она приносила мне в подарок мышей, я неизменно произносила всякий раз короткую хвалебную речь.

Мертвых мышей съедала черная кошка. Серая не ела их никогда. Интересно, что черная кошка никогда не начинала есть добычу, пока я ее не увижу: только когда принесенная мышка принята мной, в адрес серой прозвучала положенная похвала, только тогда черная слезала с кресла и съедала мышку, аккуратно, не торопясь. А серая кошка наблюдала за всем этим, но не делала попыток остановить черную. Хотя все-таки иногда пробовала положить свою добычу на стол, на подоконник, видимо надеясь, что уж там-то черная ее не увидит. Но черная видела мышей всегда: она неизменно забиралась куда требовалось и съедала их.

И вот однажды утром произошло нечто необычное.

Я уехала за покупками в Оукхэмптон. Возвращаюсь и вижу на полу в середине кухни небольшую пирамидку, или кучку, зелени. Рядом сидит серая кошка, наблюдает за мной. Черная с котятами ждет в своем кресле. Обе явно ждут, когда я увижу эту кучку зелени.

Я подошла посмотреть. Под зелеными листьями лежала мертвая мышь. Серая кошка поймала мышь, положила ее на пол в качестве подарка. Но меня не было дольше, чем она рассчитывала; и у нее нашлось время украсить подарок, — может, это было предупреждением для черной кошки: мол, не тронь мышь.

Наверное, серой кошке пришлось совершить три путешествия к живой изгороди, которая была только-только подстрижена, потому что она принесла три побега дикой герани и заботливо прикрыла ими мышь.

Пока я ее хвалила, она не спускала глаз с черной кошки — взгляд триумфатора, высокомерный, угрожающий.

Потом мне рассказали, что львы иногда закрывают ветками свежеубитуто добычу. Зачем, интересно? Чтобы обратить на нее внимание? Чтобы защитить ее от шакалов и гиен? Прикрыть от солнца?

Может, серая кошка спустя тысячелетия вспомнила о своем родстве со львами?

Но я пребываю в сомнении: а что, если бы в нашем доме не появилась черная кошка? Допустим, серая кошка осталась бы единственной владелицей нас и тех мест, где мы обитали, стала бы она, уже в зрелом возрасте, прилагать усилия, чтобы понравиться и польстить хозяевам? Стала бы она разрабатывать столь сложный язык самоутверждения и тщеславия? Поймала ли бы она хоть раз мышку или птичку? По моему мнению, скорее всего, нет.

Пришло время возвращаться в Лондон. Серой кошке было разрешено разместиться на заднем сиденье автомобиля, и она опять монотонно жаловалась все шесть часов поездки, ненадолго притихнув, только когда задремала. Потом раздалось особенно громкое мяуканье — это она проснулась и поняла, что ее страдания еще не кончились.

И что примечательно: в пути ей недостаточно было ощущать шум, движение, неудобства; ей хотелось видеть устрашающие объекты — другие транспортные средства, которые маячили за окнами машины и уносились прочь. Могу поклясться чем угодно, теперь в мяуканье серой кошки звучало какое-то удовлетворение. Как все неврастеники, она получала удовольствие от созерцания этих объектов.

Черная кошка тихо сидела в корзинке со своими двумя котятами. Кормила их, мурлыкала, когда я просовывала палец через прутья и гладила ее по носу; и не жаловалась, пока голос серой кошки не начинал звучать особенно громко, тогда черная несколько минут мяукала в унисон с ней. Казалось, она решила: раз уж эта мяукает, наверное, так надо. Но надолго ее терпения не хватало.

Когда мы приехали, я тотчас же выпустила обеих, и они сразу почувствовали себя дома. Черная кошка потащила обоих котят в ванную: там она будет растить их недели две, пока дети не станут готовы к обучению. Серая кошка тут же отправилась наверх и завладела кроватью.

Наступила осень. Двери в сад закрыты, потому что в доме включено отопление; коробки для нечистот внесены на веранду; кошек выпускаем на улицу, как только они попросятся. Но не часто: когда наступают холода, их вполне устраивает существование в стенах дома.

В Девоне у черной кошки началась сильная течка, как обычно, через десять дней после окота. Серая кошка в это время охотилась в саду. Черная кошка оставила котят в кресле перед камином и пошла искать самца. Но почему-то рядом никого не оказалось: вероятно, серая очень далеко их отогнала. Так что никто не прибежал на призыв черной кошки, как это бывало в Лондоне, где они мчались через сады и стены в ответ на ее зов. Ей пришлось зайти подальше, в поля. Черная кошка отнесла котят наверх, поскольку считала, что там они будут в безопасности, и пошла к воротам, где и уселась, призывно воя. Временами ненадолго возвращалась в дом, потому что для черной кошки материнские чувства преобладали над всеми прочими инстинктами; покормив их, выходила к воротам снова. Она почти не ела, все выла и докричалась до того, что стала костлявой и изможденной. Просыпаясь ночью, я слышала ее вопли, доносившиеся от ворот. Но бедняжка так и не нашла себе самца; снова растолстела и стала лоснящейся.