С. ушла вместе с Г., говоря: «Как вовремя я успела, а то потеряла бы мужа».

А он уходил и ворчал: «Какая утонченность — просыпаться от нежного прикосновения розового язычка к твоему лицу».

Котенок слез вниз по ступеням, каждая из которых была вдвое больше его роста: сначала спустил передние лапы, потом спрыгнул задними; опять передние лапы, опять прыжок задними. Кошечка обследовала первый этаж, отказалась от еды из банки, которую я ей предложила, замяукала, требуя, чтобы ей предоставили туалет. Она отказалась от опилок, но согласилась на рваную газету, так, во всяком случае, мы поняли ее брезгливую позу: ну ладно, раз уж нет ничего другого. Ничего другого и впрямь не было: земля возле дома промерзла и затвердела.

Она не стала есть кошачью еду из банок. Не стала, и все. А я не собиралась кормить ее супом из омаров и цыплятами. Мы нашли компромисс: говяжий фарш.

Наша кошечка всегда была привередлива в еде, как холостяк-гурман. С возрастом становилась все капризнее. Совсем еще котенком она умела проявлять свое настроение (раздражена ли она, или довольна, или намерена надуться) манерой есть: могла не доесть или совсем отказаться от еды. Этот язык был весьма красноречив.

Но я подозреваю, что нашу кошечку слишком рано отняли от матери. Жаль, что я не могу почтительно предложить свою точку зрения специалистам по котам: но думается, они неправы, когда утверждают, что котенка можно отнять от матери в тот день, когда ему исполнится шесть недель. Этой кошке было на тот момент именно шесть недель, ни дня больше. Причина ее привередливости в еде похожа на невротическую враждебность и подозрительность к еде у проблемного ребенка. Она предполагала, что есть надо, вот она и ела, но, похоже, никогда не получала удовольствия от самого процесса еды. И она по своему характеру была похожа на тех, кто вырос при дефиците материнского внимания. Даже сейчас она инстинктивно прячется в складки газеты, в коробку или корзину — в любое укрытие. Мало того, наша кошечка всегда и во всем видит для себя обиду: вечно готова надуться. И еще она ужасная трусиха.

Котята, которых отнимают от матери в семь-восемь месяцев, едят без опаски, они заметно уверены в себе. Но с ними, конечно, не так интересно.

Еще будучи совсем котенком, эта кошка никогда не спала поверх одеяла. Она ждала, пока я улягусь под одеяло, потом шагала по мне, прикидывая возможности. Могла залезть прямо в постель возле моих ног, или устроиться у меня на плече, или прокрадывалась под подушку. Если я очень уж шевелилась, она обиженно меняла место, давая понять, что раздражена.

Когда я застилала постель, кошка была довольна, если удавалось нырнуть под одеяло; внешне похожая на небольшой бугорок, она с большим удовольствием оставалась там, между одеялами, иногда часами. Если вы гладили бугорок, она мурлыкала и мяукала. Но не вылезала, пока ее не вынуждали обстоятельства.

Бугорок мог перемещаться по кровати и остановиться в раздумье у края. Если киска падала на пол, раздавалось безумное «мяу». Падение оскорбляло ее достоинство, и она торопливо зализывала ушибленное место, сверкая желтыми глазами на зрителей, которые совершали ошибку, если смеялись. Тогда, каждой шерстинкой осознавая свое достоинство, кошка проходила на какое-нибудь место, где становилась центром всеобщего внимания.

На все отводилось свое время: для трапезы (она была очень разборчива и привередлива в еде); для посещения коробки с землей (и это было действо изящно-утонченное). Было время для приведения в порядок кремовой шерстки. И время играть, причем играла наша кошка не ради самой игры, а только когда за ней наблюдали.

Она высокомерно держалась, прекрасно зная себе цену, как хорошенькая девочка, которой не требуется других достоинств, кроме своей красоты: тело и мордочка нашей киски всегда позировали в соответствии с какой-то внутренней программой — и поза ее была театральной: да, вот я какая; грудь агрессивно выпячена, хмурые, недобрые глаза всегда насторожены в ожидании восхищения.

Эта кошка, хоть и достигла возраста, в котором, будь она человеком, наряды и прически уже стали бы ее оружием, была все же уверена, что в любой момент, как только пожелает, может снова вернуться в детский возраст, дающий право на шалости, потому что выбранная ею роль стала слишком обременительной, и вот она принимает театральные позы, и изображает из себя принцессу, и прихорашивается на всех углах, а потом, утомившись, немного капризничает, прячется в складках газеты или за подушкой и из этого безопасного места наблюдает за окружающим миром.

Самый милый ее трюк, исполняемый, как правило, при гостях, заключался в следующем: она, улегшись под диваном на спинку, вытаскивала себя оттуда, подтягиваясь на лапах быстрыми, резкими рывками, иногда останавливаясь и вертя во все стороны своей элегантной головкой, прищурив желтые глаза, в ожидании аплодисментов. «Ах какой прекрасный котенок! Восхитительное животное! Ну до чего же хорошенькая кошечка!» И переходила к следующему этапу представления.

Или, выбрав должный фон — желтый ковер, синюю подушку, — наша киска ложилась на спинку и медленно каталась с боку на бок, подняв лапки кверху, откинув головку, демонстрируя свои кремовый животик и грудь с едва заметными черными пятнышками, как у леопарда, как будто она была утонченной разновидностью этого хищника. «Какой красивый котенок, ну просто прелесть». И она была готова раскачиваться так бесконечно, пока не иссякнут комплименты.

Или она садилась на веранде позади дома, но не на стол, на котором не было ничего декоративного, а на подставку для цветов, уставленную глиняными горшками с нарциссами и гиацинтами. Кошка принимала театральную позу среди соцветий синих и белых цветов и сидела так, пока ее не заметят и не выразят своего восхищения. Конечно, не только мы, но и старый ревматик кот, который, как зловещее напоминание о более тяжелой жизни, рыскал по саду, где земля была еще промерзшей. Он видел за стеклом хорошенькую кошечку-подростка. Она тоже видела его. Она поднимала головку так и эдак; откусывала кусочек гиацинта, роняла его; небрежно вылизывала шерстку, а потом, надменно бросив взгляд назад, спрыгивала и уходила в дом, скрывшись с его глаз. Или, путешествуя вверх по лестнице на руках или плече хозяина, наша кошка бросала взгляд за окно и видела бедного старика, такого неподвижного, что иногда мы боялись, не замерз ли он там насмерть. Когда в полдень чуть пригревало солнце и мы видели, что кот вылизывает себя, мы вздыхали с облегчением. Иногда наша киска наблюдала за ним из окна, такая жизнь не привлекала ее: гораздо лучше, когда тебя носят на руках, так приятно весь день пребывать на кровати, в подушках и в объятиях человеческих существ.