3 февраля состоялась царская свадьба. Во время венчания молодых митрополит велел им «посещать церкви и темницы, любить родных, чтить духовенство, жаловать бояр и народ, не слушать клеветников, праздновать воскресенья и другие святые дни, соблюдать посты, совокупляться только в благополучное время и прочее». Затем началось свадебное гуляние, которое продолжалось три дня. Остановимся на некоторых деталях, которые записали современники. В XIII томе Российской Вивлиофики (Библиотеки) мы читаем: «На первый день в большом [центральном] месте сидел за столом брат Великого князя, князь Юрий Васильевич, а в материно место была княгиня Ефросиния, а в тысяцких князь Владимир Андреевич, сын ее; а в дружках со стороны Великого князя был боярин, князь Дмитрий Федорович Вельский с женою, да боярин Иван Михайлович Юрьев с женою; а со стороны великой княгини – боярин, князь Иван Иванович Пронский с женою, да должен был быть Василий Михайлович Тучков, но не был, потому что накануне упал с коня и получил ранения. Была жена его, а место Тучкова занял Михаил Яковлевич Морозов». Роль свахи выполняла Авдотья, жена Федора Михайловича Нагого. «А мыльню [баню] топил, – продолжал автор повествования, – Иван Яковлевич Чоботов; а у воды были Козаринов и два подьячих; а у платья окольничий Мансуров, да дьяк Никита Фуников; а колпак держал князь Юрий Шемякин. А в мыльне мылись с Великим князем… князь Ю. В. Глинский… а с платьем белым с поясом ходил к мыльне постельничий Мансуров… а вино нес к церкви в графине дворецкий Хабаров».

Этот брак положительно влиял на Ивана. По словам летописца, «предобрая Анастасия наставляла и приводила Ивана на всякие добродетели». Уже в юности славившийся своей необузданностью, Иван слушался жену. Умерла Анастасия, не дожив до 30 лет, в 1560 году. В этом браке у них было шестеро детей, но лишь двое остались живы. Одного из них, царевича Ивана, отец в порыве гнева убил в 1581 году. Другой, болезненный Федор, занял российский престол в 1584 году, после смерти Ивана Грозного. Фактически правителем государства при Федоре стал его шурин, конюший боярин Борис Федорович Годунов.

Иван официально признан царем. Стал семейным человеком. Казалось бы, следовало приступать к государственным делам. Но юность брала свое. Детские забавы оказывались важнее государственных дел. Он часто говорил, что он государь и что захочет, то и будет делать. Всеми делами в государстве управляли Глинские: бабка Ивана Анна, дядья, Михаил и Юрий Васильевичи. Во время коронации Ивана Михаил получил чин конюшего, а Юрий – боярина. Глинские захватили власть в стране и тотчас же принялись беззастенчиво грабить государственную казну, облагать горожан и крестьян новыми непосильными налогами, «чинить насильство и грабеж», казнить невинных. То же самое творили и их сторонники на местах. Царь не терпел, чтобы его беспокоили жалобами, особенно на его родню.

3 июня 1547 года семьдесят псковских людей прибыли в Москву жаловаться на своего наместника князя Турунтая-Пронского, сторонника Глинских. Царь в это время находился в своем сельце Островки, куда и отправились псковичи. Иван рассердился на самовольный приход жалобщиков. Он велел раздеть псковичей, положить на землю, поливать горячим вином и палить им свечами бороды и волосы. Во время такой экзекуции к государю пришла неожиданная весть, что в Москве, когда начали благовестить к вечерне, упал колокол. Иван оставил казнь и поспешил в Москву.

На Руси падение колокола считалось предвестием серьезной трагедии. Так и случилось. 21 июня в Москве вспыхнул грандиозный пожар. По рассказам очевидцев, в полдень 20 июня перед церковью Воздвижения на Арбате появился юродивый Василий. Обычно и зимой и летом он ходил нагишом – как «Адам первозданный». Так же выглядел Василий и в тот день. Он смотрел на церковь и горько плакал. Все поняли, что произойдет что-то неладное. На следующий день в этой церкви вспыхнул пожар. Сильная буря, налетевшая на Москву в это время, сделала свое дело. Пожар от церкви перекинулся на соседние деревянные здания. Все строения за рекой Неглинной и на Пречистенке превратились в пепел. Затем буря понесла пламя на Кремль, Китай-город. Вся Москва выглядела как огромный пылающий костер под тучами густого дыма. В Кремле загорелся верх Соборной церкви. Пламя охватило деревянные кровли царских палат. Во время пожара сгорели: оружейная палата, постельная палата с домашней казной, царская конюшня и разрядная изба (здесь велось делопроизводство о всяких назначениях по службе). Огонь проник и в погреба, нанося урон царским съестным припасам. Пострадал придворный Благовещенский собор. Внутри него сгорел иконостас, иконы для которого писал Андрей Рублев. Митрополичий двор и Успенский собор остались целы. Сам же митрополит чуть не задохнулся от дыма и бежал из Кремля через потайной ход. Огонь дошел и до пороховых складов Кремля. Высокая башня, где лежал порох, взлетела в воздух с частью кремлевской стены, упала в реку и запрудила ее. Начались взрывы, перекинувшие огонь на Китай-город. Пожар охватил Большой посад. Деревянные здания исчезали, каменные распадались, железо раскалялось как в горне, медь текла ручьями. К вечеру буря затихла, а ночью погас огонь. Очевидцы рассказывают, что в пожаре погибло 1700 взрослых и несколько тысяч детей. Современники рассказывали: «Нельзя ни описать, ни вообразить этого бедствия. Люди с опаленными волосами, с черными лицами бродили как тени среди ужасов обширного пепелища; искали детей, родителей, остатки имения; не находили и выли, как дикие звери».

Царь с вельможами удалился в село Воробьево (ныне Ленинские Горы) и приказал немедленно восстановить Кремлевский дворец. Бояре поспешили отстраивать свои дома. Но население города находилось в состоянии отчаяния. В голове вертелась одна мысль: как дальше жить? Но это мало интересовало государя и бояр, хотя не всех. Противники Глинских князья Шуйские, Челяднин, Захарьин, Нагой, протопоп Благовещенского собора Федор Бармин решили в разыгравшейся трагедии обвинить Глинских. Дело в том, что русские люди того времени причины таких страшных явлений искали в действиях каких-то нехристианских сил (колдунов и злодеев).

На следующий после пожара день царь с боярами поехал в Новоспасский монастырь навестить митрополита. Здесь духовник государя Федор Бармин, боярин Федор Скопин-Шуйский, Иван Челяднин начали говорить, что Москва сгорела волшебством. Царь приказал расследовать это дело. 26 июня, на пятый день после пожара, в Москву прибыла комиссия. На площади перед Успенским собором бояре собрали черных (простых) людей и начали расспрашивать их, кто поджег Москву. Из толпы раздались возгласы: «Княгиня Анна Глинская (бабка царя) со своими людьми волховала: вынимала сердца человеческие, да клала в воду, да тою водою, ездя по Москве, кропила, от того Москва и загорелась!». Конечно же, эту басню придумали противники Глинских. Но камень был брошен. Чернь взбунтовалась. Князь Юрий Глинский в это время вместе с боярами стоял на кремлевской площади. (Его брат Михаил и мать Анна находились в Ржеве, в своем имении.) Юрий, услыхав о матери и о себе такие речи в народе, понял, что его может постигнуть, и вошел в Успенский собор. Но бояре, противники Глинских, впустили в собор чернь. Толпа убила Юрия, вытащила его труп из храма и Кремля и положила перед торгом, где в то время казнили преступников. Возмущенный народ перебил много людей Глинских и разграбил их имущество. Через несколько дней толпа появилась в с. Воробьево у царского дворца, требуя у Ивана IV выдачи княгини Анны и князя Михаила. Государь в ответ приказал схватить крикунов и казнить; остальных охватил страх, и они разбежались по городам.

Много лет спустя один из первых, если не первый историк этих событий – царь Иван – обвинит бояр в том, что именно они «напустили» на него и на его родственников Глинских народ. В письме к князю Курбскому царь писал: «Чего ради нам самим жечь свое царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество? Он бы тогда поджег их дома, а себя бы поберег! Во всем видна ваша собачья измена».