Он давно уже стал бы хлопотать о разводе, если бы Лайя не пообещала вознаградить его за то, что в трудную минуту он ее не бросил. А какая еще может быть награда, как не ее согласие на развод?

Однажды вечером, когда его родители уже легли спать, они с Лайей сидели в библиотеке, курили и знакомились с очередными сенсационными разоблачениями в газетах о пристрастии Дэвида Манли Фултона к наркотикам.

— Когда все это в конце концов закончится, — небрежно сказал Кингдон, — ты оставишь Орлиное Гнездо себе?

Она оторвалась от статьи в «Экзаминере» и настороженно посмотрела на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты останешься здесь жить?

— Вспомни, во сколько он нам обошелся! Бассейн! Резные панели испанской работы! Итальянский мрамор! Мебель! Я считаю, что это наш дом.

— Только не мой!

— Если тебе здесь не нравится, дорогой, я подыщу нам другое жилье!

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Наш брак меня не устраивает.

И снова Лайя сделала вид, что не понимает.

— Господи, ты хочешь переехать? Давай переедем. — Она улыбнулась. — В любое время.

— Ты обещала мне развод!

— Никогда! — ответила она. — Как же я могу развестись с тобой, дорогой? Мы венчались в церкви.

— Наш брак оказался неудачным. Вспомни, что ты именно так говорила, когда хотела сниматься в «Умирающем лебеде»! Да, именно так!

— И как я только позволила бедняге Дэвиду уговорить себя? — вздохнула она. — Вот теперь приходится за все расплачиваться.

Вскочив с кресла, Кингдон крикнул:

— Ты расплачиваешься?! А обо мне подумала?! Сижу здесь, как в клетке!

— Кингдон, почему ты кричишь?

— Я не кричу! — заорал он.

— Тише, тише. Ты разбудишь родителей. Что ты несешь? Развод? Зачем? Я ведь тебе не мешаю постоянно встречаться с твоей сестричкой?

— Еще один намек, и я тебя убью!!! — крикнул он.

На шее у него вздулись жилы.

Он выбежал из библиотеки, хлопнув дверью. Перед глазами все плыло. Он бросился вверх по лестнице и остановился только на площадке.

— Сука, сука! — цедил он вполголоса. — Я должен добиться развода!

«Да, я должен! Доказательств измены Лайи достаточно. Я получу развод! Хотя бы для этого понадобилось пригласить в свидетели полсотни женщин, которые опровергнут то, что написала в дневнике Лайя!.. Я уже вижу газетные заголовки: КАПИТАН ВЭНС, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ВОВСЕ НЕ ИМПОТЕНТ, КАК УТВЕРЖДАЮТ МНОГИЕ КИНОАКТРИСЫ.

Если я добьюсь развода, — думал он, — Лайя непременно приплетет к этому Тессу. Тессу... в эту грязь?! Хватит ли денег дяди Бада, чтобы имя его дочери не попало в газеты? РОМАН В СЕМЕЙСТВЕ ВАН-ВЛИТОВ! ЕВНУХ УХАЖИВАЕТ ЗА БОГАТОЙ НАСЛЕДНИЦЕЙ!

Сколько еще нам предстоит выстрадать? Какие чувства мы будем испытывать друг к другу, когда все закончится? Как она будет относиться ко мне?»

Он зашел в свою спальню и налил себе выпить. Подойдя к окну, Кингдон взглянул на небо. Только там он был самим собой. Он вспомнил пять суток, полных нежности, любви и покоя, которые они провели в маленьком домике в Беверли-Хиллс. Пять дней! «Повторится ли еще когда-нибудь такое счастье?»

Холодные, безучастные звезды с высоты равнодушно взирали на несчастного.

Для избрания состава Большого жюри [35] собрались все местные судьи. Каждый написал на листке бумаги имя предлагаемого кандидата в присяжные, потом тянули жребий. Всего надо было избрать двадцать человек. Быть присяжным считалось большой честью. Поэтому неудивительно, что среди избранных оказалось немало приятелей Бада Ван Влита. В этом году членом суда присяжных стал его самый давний и близкий друг Чо Ди Франко.

Суд собрался на предварительные слушания по делу об убийстве Дэвида Манли Фултона, в тощую грудь которого было выпущено две пули 38-го калибра. Как и полагалось по закону, каждый свидетель обязан был давать показания без присутствия в суде адвоката.

— Одна?! В суде! — ошарашенно повторяла Лайя. — Я и рта раскрыть там не смогу!

— Что? И это после уроков Падрейка Хорти? — воскликнул Кингдон. — Не волнуйся, Лайя, справишься.

— Нет, нет, нет... — дрожа всем телом, тараторила она.

Отгородившись от шофера стеклянной перегородкой, они ехали по Лос-Анджелесу в белом «роллс-ройсе», направляясь во Дворец правосудия. Ярость Кингдона трехдневной давности уже улеглась. Разве можно злиться на эту жалкую, дрожащую женщину?

На Лайе была модная черная шляпка-колокол, спускавшаяся до подведенных карандашом бровей. Черный вязаный воротник доходил ей до подбородка. Простенькое платье должно было произвести впечатление на окружающих и подчеркнуть тревогу, написанную на бледненьком личике.