— О, Роза... Она ясно дала мне понять, что я ей не нужен! И ребенок тоже. Она потребовала денег на аборт. Это очень опасная операция. Я стал спорить, но она настаивала. Мне удалось занять в долг. У Чо Ди Франко. — Нелегко было Баду просить у Чо деньги, не говоря, зачем они ему нужны. — На следующей неделе я достал необходимую сумму, и Роза взяла ее.

Вспомнив об этом, Бад почувствовал, как холодные мурашки пробежали по его телу.

— Всю неделю мне не давали покоя мысли о Розе, поэтому, оказавшись в Ньюхолле, я сразу же бросился к ней. Но ее дом был пуст. Босс тоже исчез. И Роза. Я побежал в салун. Была суббота, вечер, поэтому там уже все напились. Я спросил у одного человека про Розу. Это был здоровенный и толстый старик-рабочий. «Ты говоришь о той смазливенькой потаскушке?» — спросил он, прищурившись. — Она попала в переделку. Понимаешь, о чем я? Понимаешь! Значит, нынче был твой черед? Вот так Роза! То и дело меняла парней. Значит, на этот раз случился ты, малыш? Это ты заплатил за ее последнюю операцию? Она истекла кровью и умерла. После всего папаша уехал отсюда. Так что ты потерял работу, парень». — Бад шумно вобрал в себя воздух. — Итак, Роза умерла. И ребенок тоже. — В груди стало больно от воспоминаний. — И если я выгляжу печальным, то это оттого, что мне вспомнилась та история.

— Я ее ненавижу, — тихо сказала Амелия, — ненавижу за то, что она хотела убить твоего ребенка.

Неожиданно для самого себя Бад понял, что именно такой реакции ждал от Амелии. Именно эти слова хотел услышать. Повернувшись к ней, он прижал к себе ее хрупкое тельце, и легкое прикосновение ее пальцев к его спине между лопатками наконец утешило его в затянувшемся трауре по так и не родившемуся ребенку.

Запыленный, прокоптившийся в дороге поезд приближался к Лос-Анджелесу. Три-Вэ ехал в деревянном вагоне с печкой в одном конце и сортиром в другом. Наступил июнь — и его первый год учебы в Гарварде подошел к концу. Он прижался лбом к двойному стеклу с прилипшими к нему песчинками. Вокруг переселенцы, ехавшие обживать Южную Калифорнию, рассказывали друг другу о «настоящих апельсинах, растущих на настоящих деревьях», доставая узелки и корзины с едой с полок над головами.

Три-Вэ, как и большинство других пассажиров, восемь суток трясся в поезде с восточного побережья и, как и остальные, страшно устал. Когда скорость поезда не превышает двадцати миль в час, даже самые замечательные виды за окном приедаются.

Чтобы хоть немного развеяться, пассажиры коротали время за разговорами. Основной темой было «дело Дина». Как только стало известно, что Три-Вэ — сосед Динов, он сам в этом признался, к нему перестали относиться как к «гарвардскому снобу». Он стал знаменитостью в поезде. На остановках, когда пассажиры выходили на станции за едой, на Три-Вэ с гордостью показывали тем несчастным, кому не повезло ехать с ним в одном вагоне, и называли его специалистом по «делу Дина».

В июне газеты наперебой освещали течение процесса. В Сан-Франциско объявилась некая миссис Софи Бэлл Дин, как она сама себя называла, представившаяся вдовой полковника. Она заявила, что ее две дочери являются законными наследницами покойного. Для Три-Вэ это было новостью. Амелия никогда не упоминала об этих людях. И вообще в ее легких и веселых письмах не было ни слова о процессе. Три-Вэ заверил попутчиков в том, что есть только одна вдова: это мадам Дин, француженка из аристократической семьи, как это, конечно же, всем известно. А мисс Амелия Дин — единственное чадо полковника. То есть, добавлял Три-Вэ тоном человека с жизненным опытом, его единственный законный ребенок.

Долгие месяцы разлуки с Амелией не изменили его чувств к ней. Когда поезд уже проезжал мимо первых лачуг на городских окраинах, он надумал открыться ей в своей любви еще до того, как ей исполнится шестнадцать. «Да, она юна, — рассуждал он про себя, — но я-то уже взрослый». Три-Вэ купил новый, элегантный и хорошо сидевший на нем костюм из шерсти альпаки. Его усы были красиво подстрижены. Гарвард расширил его кругозор. Конечно, он не расскажет Амелии о костлявой модистке, с которой он пять раз переспал на ее скрипучей кровати. И вместе с тем подобный опыт, по его мнению, наделял мужчину известным savoir-faire [13] .

Он знал, что мысли эти — ерунда, но любовь его была настоящей, нежной. «Я признаюсь ей, — подумал он снова с легкой улыбкой. — Почему бы и нет?»

Раздался резкий свисток, и по вагону прошел проводник с криком:

— Лос-Анджелес! Лос-Анджелес!

И поезд остановился на заросшей горчицей и оттого желтой станции.

На запруженном людьми перроне он увидел членов своей семьи, которые приветственно махали ему руками. Родители заметно постарели и словно уменьшились в росте по сравнению с тем, какими он запомнил их год назад. Бад, наоборот, выглядел еще более энергичным и физически окрепшим.

Три-Вэ позабыл про приобретенную в Гарварде светскость и позволил донье Эсперанце прижать себя к ее полному телу. От матери, как всегда, пахло лавандой. Он наклонился, стараясь не задеть ее маленькую шляпку, и поцеловал ее.

— О, мама, мама! Как я соскучился по тебе!

Хендрик с чувством тряс его руки и смотрел на него, исполненный гордости. Бад тоже от души пожал ему руку.

— Добро пожаловать домой, малыш! Добро пожаловать в Лос-Анджелес!

Три-Вэ отметил, что Бад был одет отнюдь не так официально, как свойственно всем бизнесменам на востоке страны. В Баде без ошибки можно было признать жителя Южной Калифорнии.

Хуану поручили позаботиться о багаже. Бад взялся за поводья лошади, запряженной в новую коляску. Три-Вэ сел рядом с ним.

— Вокруг теперь все свои, — сказал Бад, — так что можешь наконец снять перчатки.

— Все носят перчатки.

— Это в июньский-то день?

Бад опять его дразнил. Три-Вэ знал, что это право всех старших братьев по отношению к младшим. И все же, как обычно, он заглотнул приманку.

— На востоке джентльмены носят перчатки круглый год. А Лос-Анджелес — это захолустье.