— Бад, прошу тебя, не говори со мной в таком тоне.

— Что мне теперь остается? Только заняться подсчетами. Когда был фанданго, я помню. И примерно знаю, когда ты должна разродиться, грязная потаскуха!

Лицо ее исказилось, словно от удара хлыстом. Она была в полнейшем замешательстве.

— Дорогая, раз уж ты решила играть в эти игры, тебе пришло время усвоить и соответствующий жаргон. Ты потаскуха! Знаешь, что это значит? Или мне нужно и это разжевать? А то, что у тебя в животе — ублюдок. Впрочем, это слово тебе уже известно благодаря подвигам твоего папаши!

Амелия так побледнела, что Бад даже подумал, что она сейчас потеряет сознание, и быстро подошел к ней. Он знал, что она так и не признала вторую семью своего отца.

— Ребенок... — еле слышно прошептала она. — Я почти уверена, что он от тебя.

— Будь спокойна, дорогая, своим я его никогда не назову!

Как только у него вылетели эти слова, он понял, что так и будет. С некоторыми вещами, считал он, примириться невозможно. И в доказательство он мог продемонстрировать множество своих «боевых шрамов». Ему тут же вспомнилась Роза и те слова, которые она визгливо выплеснула ему в лицо. Она не желала иметь от него ребенка. А потом были семь лет надежд и даже молитв с Амелией, радостное ликование последних месяцев, и теперь вот это...

Амелия поднесла кулачки ко все еще дрожащим губам.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Все очень просто. У тебя в животе — ублюдок, которым тебя наградил мой братец. Или, может, твои откровения еще не закончились? Как мне называть твоего ублюдка? Племянником? Или, может, просто ребенком какого-нибудь моего друга?

— Почему бы тебе не признать его своим?

— Шансы на это, конечно, есть. Почти семь лет как-никак. Но именно поэтому шансы невелики. Так что ты скажешь? Там был только Три-Вэ или кто-то еще?

Она подняла на него ледяной взгляд.

— Спасибо хоть, что блудила внутри нашей семьи. Все-таки Три-Вэ — брат родной. Кстати, ты проделывала это с ним тогда, еще девочкой?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Откуда же мне знать? Выясняется, что я о тебе ничего не знаю, ничего! Я знаю только, что твой отец едва не разорил моего! Я знаю только, что твой отец был замешан в неблаговидных делах! — «У нее на глазах появились слезы, — подумал Бад. — Хорошо! Это хорошо». — Я знаю только то, что ты покувыркалась с моим братом! Дорогая, ты сучка не только по наследству, но и по собственному поведению. Будет лучше всего, если ты избавишься от своего ублюдка.

Она инстинктивно прикрыла живот руками, словно боялась, что он причинит физический вред ребенку, и хотела его защитить. У него в голове пронеслись те сцены, когда она засыпала у него в объятиях, и радость подступала у него к горлу, едва он чувствовал странное шевеление у нее во чреве.

— Ты можешь не верить в то, что этот ребенок твой. Но он мой, — голосом, в котором сквозило презрение, проговорила она. — Я отвечаю за него.

— Как тебе будет угодно.

— Спасибо, — холодно ответила она.

— De nada. Только держи его подальше от меня. Я не желаю видеть его рядом с собой.

Лед в ее голосе тут же растаял.

— Бад, скажи, что ты пошутил!

— Ты уже достаточно меня знаешь, дорогая. Я человек жесткий. К тому же ненавижу проигрывать. Это тебе тоже известно. Подумай сама, как ты мне удружила! И ты считаешь, что я позволю ему жить в моем доме?!

— Да, — прошептала она. — Я так думаю.

— Согласен, но на определенных условиях. Ты можешь тратить деньги на самое необходимое для него, но без излишеств. Я собираюсь за этим следить. Что касается времени, которое ты будешь ему уделять, — это твое дело. Коль скоро это не будет отражаться на твоих обязанностях по дому. — «Неужели это я, Бад Ван Влит?! Неужели я говорю все это своей любимой?!» — Дальше: пока я дома, ты к нему ни ногой. И вообще держи его от меня подальше. Со своей стороны я позволю ему жить в моем доме, буду одевать его и все такое. — Он говорил ровным чеканным голосом, словно оговаривал условия какой-то сделки. Ему хотелось удариться в слезы, на коленях попросить у нее прощения, но он продолжал говорить и намерен был каждое сказанное слово подкрепить действием. — Я ясно выражаюсь?

— Да.

— Врачи, дантисты — пожалуйста. Но никаких домашних учителей, никакого колледжа. И еще. Я не хочу ничего слышать о его проблемах, болезнях и прочем. Он будет носить мою фамилию. Все! На моем месте большинство мужчин выказали бы меньше великодушия.

— Ты хочешь наказать меня, — проговорила она ровным голосом. Но в глазах у нее застыло умоляющее выражение, как у раненого зверька. — Ты рассердился. Я тебя понимаю.

— Еще бы, рассердился! Но, Амелия, я никогда не лгал тебе. С самого начала я рассказал тебе о себе все. Я не собираюсь лгать и сейчас. Я презираю твоего ребенка и никогда не смогу скрыть своего отвращения к нему. Ты веришь в это?

— Да, Бад, верю.

Кожа ее потускнела, четче обозначились тени под вдруг запавшими глазами. Он окинул ее взглядом, маленькую женщину с раздувшимся от бремени животом. Он никогда еще не любил ее так, как сейчас. И никогда еще ему не хотелось так больно ранить ее. Его раздирали любовь и ненависть, торжество и поражение, радость и отчаяние, вера и измена. Эти противоречивые чувства сжимали его словно в тисках. От осознания утраты во всем теле разлилась слабость.

Он открыл двери гостиной.