– Любопытно, – откликнулся Костенко.

– Знаете, кто первым выступил против Шишкова?

– Не знаю.

– Забытый критикой Василий Пушкин, дядя Александра, один из блестящих наших сатириков.

(Костенко отметил, что о Пушкине сейчас Крабовский сказал, будто об однокашнике, хорошем и добром знакомце, где-то здесь в библиотеке работает, поблизости.)

Крабовский вдруг чему-то улыбнулся, а потом начал читать Василия Пушкина – завывающе, распевно, и Костенко сразу подумал, что сам Крабовский тоже пишет стихи:

Костенко заметил:

– В перечне столпов русской сатиры Василий Пушкин не значится.

– Мало ли кто и где у нас не значится! Мы становимся преступно беспамятными – вот в чем беда!

– Кстати, о памяти, – Костенко понял, что только сейчас появился удобный мостик, который позволит ему логично и без нажима перейти к д е л у. – Вы написали интересное объяснение по поводу мешка с трупом, но чересчур эмоциональное, логики маловато.

Костенко достал из кармана сложенные листки бумаги:

– Это ваше показание… Хотите восстановить в памяти?

– Так ведь прошло всего семь дней… Я помню свой текст почти дословно… Чересчур эмоционально, говорите? Логика вне эмоций невозможна… Беда в другом: мы теряем двенадцать процентов общественно полезного времени на написание и провозглашение совершенно лишних, ненужных слов. Если вы полагаете, что я написал что-то лишнее в своем объяснении, тогда – дурно; эмоции, однако, делу не мешают. Или вы полагаете, что я упустил какие-то важные моменты?

– Полагаю, что упустили.

Крабовский откинулся на спинку стула, полуприкрыв глаза:

– Я, кажется, не написал про любопытное ощущение… Я лишь потом вспомнил: легкость, с которой подался узел. Мне показалось, будто передо мной уже кто-то развязывал его; может, испугался, как и я, увидев содержимое, завязал снова… Меня потрясло, как легко подался этот крепкий по виду узел, когда я потянул кончик веревки… Мне показалось, кстати, что веревка была чем-то промазана, каким-то особым составом, она же была совершенно не тронута гнилью, а сколько времени пролежала под снегом?!

– Интересно. Я поставлю этот вопрос перед экспертами… Чем она могла быть промазана?

– Не знаю!

– Если у вас найдется время, пожалуйста, попробуйте исследовать эту тему, а? – сказал Костенко. – Мне совестно просить об этом, отрывать от дела, но…

– Все неразрешенное – моя тема, – ответил Крабовский. – Я попробую, но не требуйте от меня термина…

– Простите? – не понял Костенко.

– По-немецки слово «термин» означает точную дату встречи.

Начальник таксомоторного парка долго разминал «Беломор» в сильных пальцах, потом задумчиво предложил:

– А если Саков выступит перед шоферами с лекцией?

– А что? – ответил Костенко. – Он технолог по металлу, вполне мотивированно…

– И у нас, понимаете ли, по металлу больше всего претензий к промышленности, гниет все на корню, так что придут люди, не надо будет загонять, придут непременно.

…После л е к ц и и Сакова проводили в кабинет директора; там его ждал Костенко.

– Того таксиста нет, – сказал Саков без колебаний.

Костенко спросил начальника парка:

– Сколько человек не пришло?

– Вся вторая смена… Они на линии, для них завтра лекцию устроим, а из этой смены семнадцати не было, я подсчитал.

– Фамилии запишите.

– Уже.

– Их личные дела – с фотокарточками – посмотреть можно?

– Пожалуйста, – ответил начальник и нажал кнопку селектора.

– Не надо по селектору, – мягко попросил Костенко. – Давайте лучше сходим в кадры.

– Тогда уж будем конспирировать до конца, – усмехнулся начальник парка. – Мы теперь тоже детективы читаем, перестали их в газетных статьях гонять, уважили, наконец, народ… Раньше словно к какой антисоветчине относились, а пошли б по библиотекам да собрали мнение народа: что читают, кого читают и почему читают? Пойдет на такое Москва или поостережется?

– А чего стеречься? – не понял Костенко.

– Как так чего?! А вдруг ответы не сойдутся с тем, кого из писателей в журналах нахваливают?! Тогда что?!