…Костенко прочитал это сообщение, когда готовился выехать с Месропом Сандумяном из адлеровского горотдела на беседу с однокашником Кротова, ныне директором завода Глебом Гавриловичем Юмашевым.

– Ничего не понимаю, – повторил Костенко. – Вся версия летит к чертовой матери. Если человек был заикой, а теперь говорит как Цицерон, что прикажете думать?!

Месроп возразил – как мог почтительно:

– Но ведь их лечат, Владислав Николаевич.

– Да?! Вы хоть одного вылеченного заику видели?! Это «Техника – молодежи» лечит, а не врачи! Это еще только будут лечить, да и то бабушка надвое сказала! Проклятье какое-то, прав генерал – когда поначалу много информации, жди беды, все отрежет, останешься на мели, как Робинзон Крузо, с голой задницей…

– Но топор опознан…

– Ну и что?

– Это улика.

– Какая, к черту, улика?! Если возьмем Кротова, он скажет, что топор продал еще в Магаране на толкучке одноглазому инвалиду – вот и прошу вас искать этого инвалида! Все косвенно. Все косвенно, кроме одного – адлерский Кротов был заикой, а магаранский «Милинко» говорил нормально…

…Юмашев внимательно посмотрел фотографию, положил ее на стол, ответил твердо:

– Да, это Кротов.

– «Немо»? – спросил Костенко.

Юмашев на какое-то мгновение задумался, потом ответил – с каким-то странным, жестким, быстрым смешком:

– Именно так. «Немо Амундсенович Заика»… Скажите на милость, вы его в глаза не видали и такие подробности знаете. А я забыл. Не напомни вы – ни за что бы не вспомнил.

– А почему вы так странно улыбнулись, когда вспомнили? – спросил Костенко.

– Заметили?

– Профессия такая.

– У меня, между прочим, подобна вашей. По цехам идешь – замечай, иначе все разнесут по кирпичикам. Только вы за это наказать можете, а я обязан по-отечески журить прощелыгу, чтобы он посовестился впредь воровать соцсобственность и понял, наконец, что зарплата – это честнее, чем уворованное добро, хоть и меньше в деньгах. Если б мог гнать взашей мерзавцев, спекулирующих званием рабочий, если б мог поощрять реальной, ощутимой премией, если б, наконец, неисправимых прогульщиков и расхитителей мог посадить, как вы…

– Я посадить не могу – к счастью. Посадить может прокуратура, мы под нею ходим.

– Ну и плохо!

– Нет, хорошо! Беспамятство – опасная штука, Глеб Гаврилович.

– Вы на то время не нападайте, не надо… Были перегибы, но время трогать не след, правильное было время…

– Если т о было правильным, значит, нынешнее – н е т?

– Я этого не сказал.

– Что ж вы позицию свою не отстаиваете? Коли замахнулись – рубите. И речь идет опять-таки не о том, чтобы н а п а д а т ь на то время – после драки кулаками не машут, просто надо п о м н и т ь. Я все помню, Глеб Гаврилович, оттого нынешнее время – при всех его издержках – ценю высоко. Оно – доброе, и если сейчас это не все понимают, придет время – поймут. А в том, чтобы алкашей и расхитителей гнать взашей, я с вами согласен, не думайте. Только по закону, а не по вашей воле или чьему доносу. Вот так-то. Ну давайте вернемся к Заике.

– Что он натворил?

– Он – враг.

– Доказательства есть?

– Это хорошо, что вы доказательств потребовали. Раньше-то, в те времена, которые вам по душе, мы себя этим не очень обременяли, – не удержавшись, заметил Костенко. – Прямых улик нет, одни косвенные.

– Он что, изменник Родины? Каратель?

Костенко вдруг расслабился, полез за сигаретой:

– Почему так подумали?

– Потому, что я учился с ним в одном классе пять лет, духовную его структуру знаю достаточно хорошо.

– Он заикался сильно? – неожиданно спросил Костенко.

– Как вам сказать… Иногда – сильно, а так – в меру; очень чавкал некрасиво перед тем, как начать заикаться…

– Про карателя – вы попали в десятку. Мы искали его по поводу двух убийств, зверских, фашистских прямо-таки, а вышли на его власовское прошлое…

– Взяли?

– Что? – Костенко сыграл непонимание. – О чем вы?

– Будет вам, – устало сказал Юмашев. – Прекрасно вы понимаете, что я имею в виду арест…

– Нет. Мы собираем о нем все сведения – по крупицам, самые, на первый взгляд, незначительные.

Юмашев начал расхаживать по кабинету, остановился около большого – чуть не во всю стену – окна, долго смотрел на заводской двор, потом вдруг побежал к селектору, яростно нажал кнопку:

– Водитель МАЗ 32–75! Как тебе не стыдно?! Ты левым колесом на асбестоцементные трубы наехал! Это ж хулиганство!

Голос Юмашева грохотал на весь заводской двор; он снова бросился к окну; Костенко и Сандумян, переглянувшись, поднялись, подошли к нему; шофер выскочил из машины, недоумевающе, со страхом смотрел на громадину административного корпуса.