– Вы на всякий случай, – успокоившись сразу же, как только услыхал голос майора, – проверьте, чтобы все люди надели кольчужки, если что-нибудь начнется. Ясно?

– На меня это тоже распространяется? – спросил усмешливо Тадава.

– На вас это распространяется в полной мере, – сказал Костенко. – Бравада граничит с мужским кокетством, а это – неприлично, вы на службе…

«Ранимость тела, незащищенность человека, – понял Костенко, – вот что не давало мне покоя…»

Он сел рядом с шофером:

– Все, отдохнули, едем.

Козаков, тот младший лейтенант милиции на воздушном транспорте, что дежурил в аэропорту, получив установку Костенко, пробежал ее дважды, ничего особенно интересного для себя не обнаружил и пошел в буфет – благо, вылетов в ближайшие сорок минут не предстояло.

Заказав себе стакан сметаны («говорят, очень способствует, особенно если с сырым яйцом, Клара Ивановна хоть и ветеринар, но про мужчин все знает»), сырое яйцо, творог и компот, Козаков сел у окна и, отодвинув от себя хлеб, – старался худеть, форму надо хранить и в тридцать лет, упустишь, потом не наверстаешь, – принялся смешивать в суповой тарелке сметану с яйцом и творогом.

– Нануля! – крикнул он буфетчице. – А зелени нет?

– Кто же тебе ее сюда привезет? – ответила толстая и добрая Нануля. – Ее грузят на твои самолеты и гонят в Москву, на Центральный рынок, тридцать копеек пучок, а киндза – рубль, по-старому, значит, десять.

– Была б моя воля, ни одного бы не пускал с этим товаром на самолет, – ответил Козаков. – Паразиты на теле народа.

– Зачем людей обижаешь? – возразила Нануля. В буфете сейчас никого не было, можно было отвести душу. – Ты поди эту травку вырасти! Ты пойди достань под нее навоз, ты пойди согрей каждую, если мороз ударит! Ты кооперацию ругай, а не колхозника. Построили б парники, что, земли у нас мало?! Тогда б колхозник не в Москву летал, а мне продавал зелень, и не за тридцать копеек, а за двадцать. Дважды два, Жорик!

– Значит, снова дорогу частнику открыть? Мироеду? Эксплуататору?!

– Ты, дорогой, не на трибуне, выражения выбирай! Я председатель строительного кооператива, так что ж я – мироед? Эксплуататор?! Меня на общем собрании голосовали, рабочие выдвинули! Плохо работаю – так вдвинут!

– Разговорилась больно…

– Эх, Жорик, Жорик, молодой ты парень, а такой неискренний! Мой сосед – борода седая, геолог, двадцать девять лет отработал в экспедиции, трое внуков у него учатся, помогать надо, так он со старухой кормит уважаемых людей города, когда им нужно гостей принять и настоящей домашней грузинской кухней угостить… Что ж, этот геолог, по-твоему, тунеядец?

Козаков вдруг вспомнил старика, заросшего седой щетиной, с теодолитом: бритый, кряжистый.

«А вдруг – он?!»

Козаков бросился в отделение милиции, сел к рации.

– Майора Тадаву х о ч у! – крикнул он. – Срочно!

– Я банку беру, девушка, – ответил Кротов бортпроводнице. – Для нашей маленькой, не в туалет же ее вести.

– Пусть потерпит, скоро прилетим.

Кротов посмотрел на часы:

– Сорок минут терпеть…

– Тридцать, – ответила девушка, – ветер попутный, мы раньше прилетим.

– Это хорошо, – ответил Кротов, застегивая чемодан. – У вас, кстати, валидола нет?

– Сердце болит?

– Не то что болит, жмет маленько. Но если нет, я перенесу, не у пилотов же просить, им садиться надо, не до нас…

– Бледный вы…

– Жмет…

– Сейчас в аптечке посмотрим, – сказала девушка, – йод есть наверняка, желудочные есть…

Она достала жестяную баночку, с красным крестом, открыла ее, начала перебирать бинт, пластырь, йод, пирамидон, папаверин.

– Вот, – протянула бутылочку с корвалолом, – на ваше счастье.

– Нет, корвалол нельзя, – ответил Кротов, – от него мне еще хуже, только валидол, под язык положишь – и сразу отпустит.

– Садитесь на место, – сказала девушка, – я у пилотов спрошу. Наш второй курить бросил, он какие-то таблетки сосет в баночке из-под валидола, может, это и есть валидол.

– Спасибо вам.

«Еще лучше, – думал Кротов, возвращаясь на место, – вообще-то замок в двери легко простреливается, не зря я в осоавиахиме на У-2 тридцать часов налетал; давай, красоточка, стучи в дверь, давай проси валидол».

Он сел на место, оглядываться не стал, напряженно, спиною, плечами, затылком ожидая, когда услышит шаги, несмотря на натуженный, ставший уже привычным, рев мотора. Он услышал их за мгновение перед тем, как девушка подошла к двери, ведущей в кабину пилотов.

– Пристегнулись? – спросила она Кротова.

Тот заставил себя вымученно улыбнуться, отвечать не стал, только глазами показал, что пристегнут.

– Видишь, как у дяди сердечко болит, – сказала соседка. – Может, холодной водички попьете?