– Переведите меня в нормальную камеру, пожалуйста. В мешке я не могу думать над вашими предложениями.

– А вы здесь думайте. Сейчас принесут кофе и бутерброды – думайте себе на здоровье.

«Если я попрошу его снять наручники, – подумал Курт, – он может насторожиться».

– Да, но когда вы станете вызывать моих друзей на допросы и захотите свести меня с ними, они ужаснутся моему виду.

– С вами так поступили лишь потому, что я находился в отъезде, я же объяснял вам.

– Значит, вы отказываете мне?

– Я вынужден отказать. Просьба носит противозаконный характер. Если бы у вас было инфекционное заболевание, или чума, или воспаление легких, я бы отправил вас в лазарет.

«Воспаление легких, – ликующе уцепился Курт, – спасибо тебе, эсэсовец, громадное тебе спасибо! Ах как это хорошо – воспаление легких! Это быстро, это надежно, это – избавление!»

Когда его уводили в мешок, Курт странным движением, которое при этом не было подозрительным, успел высоко вздернуть брюки кистями рук, схваченными за спиной наручниками. Он сделал это для того, чтобы они сразу же опустились. – Курт сильно оголодал за эти дни. Брюки должны сползти еще ниже, и тогда рубашка, которая отделяет его спину от холодной плесени каменной стены карцера, выпростается.

На этот раз чиновник комендатуры был еще более внимателен к Ганне, предложил ей черную сигарету, спросил, нет ли каких-нибудь трудностей с французской полицией:

– Они совершенно сошли с ума, им кажется, что мы чудовища, которые жаждут крови невинных, они хватают несчастных эмигрантов, сажают их в Сюртэ, а все шишки валятся на нас, проклятых «бошей»…

– Нет, нет, меня не тревожили, – ответила Ганна, не отрывая глаз от коричневой тоненькой папки. – Полиция, конечно, проверила мои документы, но все на этом кончилось.

– Ну и прекрасно. Теперь по поводу той просьбы, которую вы передали господину Прокоповичу…

– Он отказал.

– Мы знаем. Ничего. Я думаю, мы сможем помочь вам. Следует только написать заявление…

– Новое?

– Да, коротенькое, новое заявление. Вы обратитесь с просьбой разрешить вам отъезд на работу в рейх. Вы станете трудиться по своей профессии: мы нуждаемся в хороших зодчих. А уже оттуда, из рейха, для вас не составит никакого труда разыскать своих детей. Мы помогаем тем иностранцам, которые честно трудятся на ниве нашего национал-социалистского государства.

– Здесь у меня работа, интересная работа… А что будет там?

– То же самое. Только более интересная, с моей точки зрения, работа – вы сразу увидите результаты своего труда. Когда-то еще соберетесь отсюда в Бразилию…

– И вы думаете, мне разрешат выезд из Германии в Польшу?

– Куда?

– В Польшу, к моим детям?

– Польши нет. Нет больше такого государства, и оно никогда не возродится, так что, пожалуйста, говорите «генерал-губернаторство», это не будет обижать тех, кто осиротел в Германии после кровопролитной польской кампании.

«А кто осиротел в Польше? – подумала Ганна. – Как страшно сейчас сказал он, как ужасно и спокойно он сказал это…»

– Получить право на посещение генерал-губернаторства без моего отъезда на работу в Германию никак нельзя?

– Боюсь, что я не смогу вам помочь. Я готов переслать ваше прошение в Берлин, но поймите нас: в Варшаве у новой власти сейчас слишком много всякого рода забот. Город разрушен, гостиниц нет, вас не смогут обеспечить жильем, а это опасно, потому что там введен комендантский час.

– Дети в Кракове. У моей свекрови.

– Простите?

– Свекровь – это мать моего мужа. Она живет в Кракове.

– Краков – закрытый город. Там резиденция генерал-губернатора Франка.

– А можно запросить власти Варшавы или Кракова?

– По поводу ваших детей? Но мы не разрешаем выезд оттуда вообще, а уж в оккупированную зону, сюда, в Париж, тем более.

– Значит, выхода нет?

– Почему же? – искренне удивился чиновник. – Я предлагаю выход: работа в Германии. Это даст вам право найти своих детей, уверяю вас.