Прежде чем докладывать идею Перону, полковник отправил своих секретарей на встречу с профессором Умберто Дейвой, завербованным немецким резидентом Зандштете еще в конце тридцатых годов; тот выслушал посланцев Гутиереса и заметил, что атомная бомба — если вся документация находится в одних руках — может быть создана при условии, что центр, который будет заниматься ее производством, получит достаточное количество электроэнергии, необходимые минералы и, главное, вложения. На вопрос о том, какие минералы и где могут быть закуплены, профессор приготовил исчерпывающую справку, пообещав просчитать финансовые затраты на реализацию проекта в течение недели.

Затем к представителям американских, бразильских и шведских фирм, которые имели в Аргентине свои филиалы, была подведена агентура, которая должна была собрать информацию о том, какие минералы, оборудование, станки и приборы могут быть куплены, но так, чтобы ни у кого никогда и мысли не возникло, что все это приобретается для производства атомной бомбы.

После этого те финансисты, которые поддерживали Перона, прозондировали в филиалах американских, швейцарских и британских банков вопрос о возможном займе «под дорожное строительство в сельских районах Аргентины».

Лишь после этой предварительной работы, на которую ушло около месяца, вопрос был доложен Перону. Будучи человеком парадоксальным и стремительным в решениях, генерал спросил Гутиереса:

— Ну, хорошо, а вдруг американцы узнают о том, что член национал-социалистской рабочей партии Германии, СС штурмбанфюрер Риктер начал осуществлять для нас атомный проект? Что будет, если об этом узнают русские? Об этом вы подумали?

— Я полагал, что об этом надо думать позже, — ответил Гутиерес, — после того, как мы примем это предложение, если, конечно, мы его примем.

Перон поднялся из-за стола; спортивного кроя, налитой мышцами, всегда безукоризненно одетый (испанская страсть к красоте неистребима), он легко прошелся по кабинету, ступая по паркету, словно спринтер, казалось, вот-вот побежит; остановился возле книжных стеллажей (особенно любил Унамуно, Муссолини и Джером К. Джерома), покачался с носка на пятку, а потом сказал:

— Одна сила — это диктат. Две силы — уже дипломатия. Вы поняли меня?

— Нет.

— Я люблю вас именно за то, что вы единственный, кто отвечает определенно, никакой потуги на многозначительное всепонимание… Как вы отнесетесь к тому, что мы предложим Москве установить дипломатические отношения?

— Отрицательно.

— Почему?

— Потому что это будет подарок левым.

— Они хотят установления отношений с Москвой?

— Все, как один.

— Ну, и как много их в стране?

— Вы это знаете не хуже, чем я.

— Верно, просто я строю наш разговор таким образом, чтобы вы поняли то, что понял я, а не брали мою идею механически… Многие левые пойдут за мною на выборах, если я провозглашу установление нормальных отношений с Кремлем… Людям нравится, когда лидер прислушивается к массе… Но ведь если здесь появятся красные, это более всего ударит янки, они будут в ярости и предпримут все, чтобы блокировать русских… Их прежде всего станет занимать именно эта проблема, Гутиерес. И наш атомный проект будет надежно защищен схваткой двух гигантов на здешней земле…

— Это изящно, — согласился Гутиерес. — Но я тем не менее против… Авторитет русских слишком велик, чтобы мы недооценивали их угрозу.

— А кто сказал, что мы ее недооцениваем? Да и потом, я просто фантазирую… Мне нравится идея этого самого Риктера, я вижу за ней перспективу могущества, но ведь выход к истинному могуществу более легок, когда тебе противостоят две противоборствующие друг другу силы, чем если давит только одна — я имею в виду янки… Впрочем, я ни на чем не настаиваю, подумайте, Гутиерес, подумайте…

Когда Перон говорил, что он «не настаивает», каждому, кто его знал, было ясно — он уже принял решение. Гутиерес знал его, поэтому спор посчитал нецелесообразным.

Через два дня Перону была организована встреча — с соблюдением всех норм конспирации — с Людовиго Фрейде.

— Вот что, — сказал Перон бывшему представителю Гитлера, — я редко употребляю повелительный императив, вы это знаете, но в данном случае разговор пойдет именно в этом ключе: мне нужно, чтобы вы — в течение месяца, больше у меня времени нет — получили заем в размере ста пятидесяти миллионов долларов… Продумайте подо что, это ваша забота. Министерство финансов будет кооперировать с вами эту работу, гарантии банкам и фирмам, которые вы контролируете, будут даны от имени нашего правительства… Думаю, деньги надо просить под дорожное строительство и реконструкцию портов… Если этого мало, пожалуйста — самолетостроение, закладка новых аэропортов…

— Но, видимо, я должен знать, — аккуратно спросил Фрейде, знакомый Перону с тех пор, как переводил на счета Евы Дуарте деньги НСДАП и СС, — подо что все-таки на самом деле надо просить заем?

— А зачем? — удивился Перон. — Разве вам недостаточно моих слов? И еще: пожалуйста, задействуйте ваших друзей с английскими, французскими, испанскими фамилиями, любыми, какие вам нравятся, но немецкие уши за этим займом не имеют права быть обнаружены никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Но я ведь не всемогущ, — еще тише ответил Фрейде. — Не я один распоряжаюсь теми средствами, которые лежат в здешних банках… Меня обязательно спросят, какой будет процент?