— Где состоялся ваш разговор?

— В его кабинете.

— В Берлине?

— Да.

— В учреждении?

— Да.

— В гестапо?

— Да.

— Где оно помещалось?

— Вы не знаете, где помещалось гестапо?!

— Это не удивительно. Я швед, я никогда не был в Берлине…

— На Принц Альбрехтштрассе…

— Там помещалось не только гестапо, фрау Рубенау. Там была штаб-квартира всего РСХА, — отчеканил Барбье и, только закончив фразу, понял, что допустил промах.

— Откуда вам это известно? Как вы знаете об этом, если никогда не были в Берлине? — сразу же спросила женщина, но он уже был готов к этому вопросу, поняв, что своей осведомленностью отбросил ее к первоначальной настороженности.

— Этот адрес теперь известен всем, фрау Рубенау. Читайте материалы Нюрнбергского трибунала, ведь они печатают массу документов, и мы их весьма тщательно изучаем…

— Ах, ну да, конечно…

— На каком это было этаже?

— Не помню… Нас очень быстро провели по лестнице, мы были окружены со всех сторон эсэсовцами…

— С вами были дети?

— Со мной была Ева. Пауля этот господин разрешил отправить в швейцарское посольство…

— Опишите этого господина, пожалуйста.

— Это трудно… У него была очень изменчивая внешность…

— Он был в форме?

— Да.

— Сколько у него было квадратов в петлице?

— Я не помню… Нет, нет, я совершенно этого не помню…

— Хорошо… О чем шла речь в его кабинете?

— Он давал поручение мужу… Он хотел, чтобы Вальтер поехал сюда, в Швейцарию, и поговорил с кем-то о возможностях мирных переговоров.

— Это все, что вы помните?

— Да.

— А сколько времени продолжался разговор?

— Минут семь.

— Но он не мог за семь минут сказать только две фразы, фрау Рубенау…

— Сначала он сказал, что и девочку бы спас, он ведь отправил моего Пауля в швейцарское посольство… Он сказал, что он бы и нас спас до отъезда Вальтера, он говорил, что в Лозанне живет какой-то Розенцвейг, которого он выручил в тридцать восьмом, когда евреев начали убивать на улицах… Потом он сказал, что лишь выполнял приказы рейхсфюрера и жил с разорванным сердцем и поэтому в свои-то годы стал седым, как старик…

— В «свои-то годы» он сказал вам?

— Да, он так сказал…

— А в связи с чем он просил вас не называть его имя?

— В тот же день, только ночью, он сказал, что Вальтера убил Бользен… Этот самый Штирлиц… Он передал мне его фото и отпечатки пальцев… И сказал, что Штирлиц может скрываться… В Швейцарии тоже. Он дал мне паспорт и билеты на поезд, который шел в Базель, и сказал, чтобы я молчала, пока Пауль прячется здесь, в посольстве, но как только он окажется рядом со мною, в Швейцарии, я должна пойти в полицию и все рассказать о Штирлице… Знаете, у этого Штирлица были совершенно особые глаза, в них словно бы стояли слезы, когда он вез меня к Мю… к этому человеку, он был добр со мною, а Пауля посадил себе на колени, когда мы отправляли маленького в посольство… Потом, когда прошел шок, я подумала, что он психически болен, садист… Не может человек с такими глазами хладнокровно убить моего Вальтера. А теперь я посмотрела фотографии Геринга в тюрьме, какое благообразное и доброе лицо, как он искренне говорит, что никому не хотел зла и только выполнял приказы фюрера…

— Мерзавец, — сказал Барбье. — Все они мерзавцы. Они были созданы фюрером и предали его, пока петух не прокричал даже в первый раз…

— Разве к понятию Гитлер приложимо слово «предательство»? — спросила женщина.

— Он был личностью, а не понятием, — ответил Барбье. — Как бы не хотелось нам признавать это, но, увы, это так… Человека, который дал вам фотографию Штирлица и отпечатки его пальцев, звали Мюллер, фрау Рубенау… Не отвечайте. Посмотрите мне в глаза, вот так… Спасибо… Как он сказал вам об этом? Какие слова он произнес?

— Тот человек, — упрямо повторила женщина, по-прежнему не называя имени, — сказал, чтобы я забыла его имя. Он сказал, что если я посмею помнить, он мне не позавидует.

Барбье вздохнул:

— Забудьте его имя, — сказал он. — Я могу лишь повторить его слова, потому что сам боюсь нацистов, фрау Рубенау, хотя они разгромлены. Сейчас вы напишете заявление, я вам его продиктую, но не упоминайте там имя Мюллера, я боюсь за жизнь ваших детей, они же будут мстить не нам, а детям…

Женщина покачала головой:

— Нет, господин Бринберг… Я ничего не стану писать. Я все сказала в полиции… Мертвого не вернешь, и я тоже боюсь за детей… Спасибо вам за заботу, но я ничего не стану писать.

— Вы можете показать мне фото этого самого Штирлица и его отпечатки пальцев?

— Да, это я могу сделать.

— Вы позволите мне сфотографировать эти документы?

Женщина ответила не сразу; Барбье не торопил ее, ждал.

— Хорошо… Я позволю… Но я ничего не стану писать…

Он сделал фото крупноформатным объективом, так, что в кадр попала и женщина.