Эр заполнил анкету, оставил документы и поднялся.

— Погодите, Джек, — остановил его Подбельски. — Я бы хотел еще чуток поговорить с вами...

— О чем?

— О жизни. О вас. О том, что вы любите, а что ненавидите... Есть время?

Джек опустился на стул и ответил:

— Сколько угодно...

— Вам нравятся фильмы про борьбу наших сыщиков против чикагской мафии?

— Смотреть можно... Вообще-то довольно толково, ничего...

— Если в кармане «ничего» — тогда совсем плохо, — усмехнулся Подбельски. — Про кино — а это вид искусства — такого рода ответ меня не удовлетворяет. Нравится или нет?

— Кое-что нравится.

— Что значит «кое-что»? Объясните.

— Съемки хорошие, погони... Музыка бывает неплохая.

— А люди? Работники ФБР?

— Они ж картонные.

— Это как понять?

— Вырезаны из картона. Заранее известно, что самого доброго убьют, а плохой исправится.

— Но что-то вам в них все-таки нравилось? Что именно?

— Не знаю... Крепкие они... Но так с самого начала задано. Неинтересно, потому что знаешь, как дальше будет. На бейсболе никогда неизвестно, кто выиграет, поэтому людей и полно на стадионах... Всегда интересно, когда не знаешь, кто победит, а в фильмах сразу ясно, что вы победите, только обязательно одного из ваших ранят или убьют. Но меня бандиты не интересуют... Среди них есть хорошие люди, я в Бронксе встречал симпатичных бандитов...

— Они казались вам симпатичными, потому что не нападали на вас или на вашу девушку... У вас есть девушка?

— Есть, как же без нее можно...

— Намерены жениться? Или простое увлечение?

— Не знаю... Только я хочу, чтоб вы поняли: я пришел к вам потому, что в газетах читаю — наци затаились, не всех выловили... В армию меня не берут, я уж подавался в Джи Ай, но из-за ранения не прохожу... Если вам нужен человек, который ненавидит наци и готов на все, — я готов работать... Если это не ваша епархия, так мне здесь делать нечего.

— Во время войны именно мы занимались нацистами, которых к нам засылал Гитлер... Я не стану вас обманывать, мы работаем внутри страны, а здесь, как вы знаете, нацистов нет... Но какие-то связи вполне могли остаться... В основном мы работаем против гангстеров и левых заговорщиков, с гитлеровцами мы покончили...

— Да? Что-то в газетах другое пишут... В общем, если вам нужен человек, который хочет довести до конца свои счеты с наци, я — гожусь. Бандитов ловить не стану.

— Ну, а если надо будет работать против шпиона другой страны? Против русского? Или болгарского? Подойдет?

— Русские воевали вместе с нами. Они честно воевали. Это мне не подходит, это политика, а я в ней ничего не понимаю...

— Хм... Только наци, говорите... Хорошо, а кого из американских писателей вы знаете?

— Ну, этот... Как его... Лондон. У него про Север очень достоверно описано...

— Бывали на Севере?

— Нет.

— А почему же говорите, что описано достоверно? Может быть, он все выдумал?

— Если я поверил — значит, правда. Пусть себе хоть сто раз выдумывает... Правды для всех не бывает, есть правда для каждого, кто во что верит.

— В общем-то верно... По отношению к литературе и кино... Но ведь все люди верят в бога... Все честные люди, я бы даже сказал, цивилизованные.

— Те, которые перед едой моют руки? — усмехнулся Джек Эр.

— Ну, это не единственный эталон цивилизованного человека, есть и другие...

— Это верно... Черные наци в лагере были очень чистоплотные... После расстрелов кипятили воду на костре и мылись до пояса.

— Какой ужас, боже мой!

— Нет, это не ужас... Ужас был, когда они, помывшись после расстрелов, садились обедать и очень аккуратно, тоненькими ломтиками, резали сало... Именно это — как они сало резали и крошки хлеба собирали, чтобы все было опрятно, — показалось мне самым ужасным... Я иногда думал, что брежу, я ж еле живой тогда был. Но когда стал один и тот же сон видеть — этот именно, с мельчайшими подробностями, — тогда понял: правда, а никакой не бред.

— А какие еще вы тогда заметили подробности?

— Хлеб был очень мокрый, тяжелый, но все равно крошился; но и крошки были аккуратные, какие-то немецкие, маленькими квадратиками.

— Вы это не придумываете?

— Принесите батон, я постараюсь слепить немецкие крошки, — ответил Джек.

— Нет, нет, я верю... Ну, хорошо, а еще? Я же не был в Германии, мне интересна любая мелочь.

— Вот что поразительно, — задумчиво откликнулся Джек Эр, — самые жестокие из этих черных как-то одинаково пахли. Нет, правда, у них у всех был одинаковый запах — какой-то затхлый... Так мокрые простыни пахнут, если долго лежали в сырости.

— Любопытно... Может быть, всем эсэсовцам давали одинаковое мыло?

— А черт их знает. Только запах был одинаковый, это точно. Затхлый.

— Меня особенно интересуют визуальные подробности.

Джек Эр несколько удивился:

— А почему именно они?

Чиновник ответил не сразу, пытливо посмотрел на парня, поиграл остро отточенным карандашом (последняя новинка: трехцветный грифель, — нажмешь на левую сторону, пишет красным, на правую — синим, а посредине — ярко-черный) и, тщательно подбирая слова, сказал: