Шрифт:
…Серебровский вошел в свой сарай и остановился около двери: на его надувном матрасе сидела Катя, обняв острые коленки тонкими руками; она смотрела на него спокойно и грустно.
– Я за вами, – сказала она. – Вы же обещали прийти, милый дедушка Шура.
4
Длинный крепкий парень, который предлагал Серебровскому иголку, сильно пожал его руку.
– Леонид Громов, – сказал он. – А это Лида, она заикающийся товарищ, поэтому молчалива.
Девушка улыбнулась.
– Я з-заикаюсь только на с-согласных.
Они встретились на околице, возле маленькой церкви. Деревянные ее купола на фоне закатного неба казались стальными, настороженными.
– Католические церкви похожи на ракеты перед запуском, – сказала Катя.
– Это она хочет показаться вам умной, – пояснил Леонид, – так сказать, разведка боем.
Серебровский почувствовал себя неудобно, он не понимал, как можно так говорить о девушке, но Катя не обиделась; усмехнувшись, она продолжала:
– Нет, правда… Я вообще считаю, что храмы – это память людей о ракетах… После первой атомной войны в самых диких уголках планеты уцелели люди, и какой-нибудь неграмотный дед рассказывал своему внуку о ракетах, которые тогда были… А внук не мог себе этого представить, нельзя же, чтобы каждый был гением и мог представить невиданное…
– Кювье? – спросил Серебровский. – Верите в теорию цикла? Все уже было? Человечество уничтожает самое себя, а потом повторяет пройденный путь наново, до новой катастрофы?
Леонид обернулся к Лиде:
– Видишь, как умные люди говорят, старуха! Мотай на ус, пригодится, когда политэкономию будешь сдавать… …Отцу Николаю было лет двадцать пять. Очень высокий, мускулистый, с пушистой бородкой, он кончал обряд крещения… Мать, немолодая, с пергаментным лицом женщина, пела вместе с Николаем безголосо, перевирая мотив, явно мешая священнику, и все время завороженно смотрела на своего ребеночка, единственного и – как объяснил потом Николай – вымоленного в этой церквушке.
Заметив вошедших, священник суетливо заторопился, слова стал произносить гнусаво и невнятно, быстро закончил обряд, сунул руку женщине; она нежно и благостно приложилась к его пальцам и хотела было сунуть деньги, но Николай строго ее предупредил, отодвинув от себя:
– В ящик, в ящик, на нужды храма, Фрося. Я не беру, сколько вас всех учить.
– Берет, сукин сын, – шепнула Катя, – еще как берет… Перед нами сейчас выкобенивается.
Когда женщина ушла, отец Николай сказал:
– Добрый вечер, живописцы. Что, продолжим наш диспут – Луначарский против Введенского?
– Продолжим, – согласился Леонид.
Катя сказала Серебровскому:
– Мы сюда будто на занятия ходим: видите, как расписаны стены? Семнадцатый век. Только тогда так умели соединять красный и черный цвета.
– И сейчас на похоронах соединяют, – сказал Леонид. – Даже еще лучше.
Лида, видимо, что-то заметила в лице Серебровского и попросила его:
– Вы, пожалуйста, н-не обращайте на н-него внимания, у Лени всегда т-такой агрессивный стиль…
Отец Николай вернулся – в белой сетчатой тенниске и спортивных брюках. Серебровский поразился перемене, происшедшей в священнике: он сейчас был похож на борца – так сильны были его плечи, шея и руки.
– Коля, познакомьтесь, пожалуйста, – сказала Катя, – это Александр Яковлевич.
– Очень приятно.
– Ты у нас «отец», – сказал Леонид, – а Катин приятель «дед». Сплошная преемственность поколений.
– Где соберемся сегодня? – спросил священник. – У вас или на берегу?
– Н-на берегу. Там с-сырье для шашлыка и алкоголь.
Засмеявшись, отец Николай как-то опасливо посмотрел на Серебровского.
– Я не из епархии, – успокоил тот.
– Педагог? Инспектируете творческую молодежь?
– Просто отдыхающий. Отдыхаю, рыбу ловлю.
– Ах, так… А я, видите ли, судил по сединам.
– Наша Катиш, – пояснил Леонид, – тянется к авторитетам.
– Седины – это скорее от возраста, чем от авторитета, – сказал Серебровский. – Истинными авторитетами становятся в молодости. Когда человек становится авторитетом в старости – в этом есть что-то искусственное, сделанное.
– Так вот заигрывают с незрелой молодежью, – усмехнулся Леонид и обернулся к Лиде: – Ну что, марш-бросок на берег?