Чтобы получить кое-какие деньги, она может продать медальон Наны. Несколько лет назад ювелир предлагал Нане за него одиннадцать сотен долларов. Если Дженни получит такую сумму, то денег хватит на билеты и на то, чтобы протянуть до тех пор, пока она не подыщет работу.

Вдали от дома Каролины, портрета Каролины, ее кровати и ночной сорочки, вдали от сына Каролины Дженни снова станет собой - будет размышлять спокойно, обуздает ужасные мысли, которые почти выплывают на поверхность сознания и ускользают прочь. Их так много - так много впечатлений, которые убегают от нее.

Дженни уснула, слабо улыбаясь и положив руку под щеку.

На следующий день она позвонила Фрэн. О, благословенная свобода - знать, что никто не снимет трубку параллельного телефона в конторе.

— Дженни, ты не отвечала на письма. Я решила, что ты сбросила меня за борт, в открытый космос.

Дженни не стала объяснять, что так и не получила этих писем.

— Фрэн, ты мне нужна, — быстро проговорила она. — Мне нужно уехать отсюда.

Обычный суховатый смех Фрэн исчез:

— Тебе было плохо, Дженни? Слышу по голосу.

Позже она расскажет Фрэн все. Пока же лишь согласилась:

— Да, было плохо.

— Доверься мне. Я тебе перезвоню.

— Звони после восьми. Тогда заканчиваются часы посещения.

На следующий вечер Фрэн позвонила в десять минут восьмого. Когда зазвонил телефон, Дженни поняла, что случилось. Фрэн не учла разницу во времени. В Нью-Йорке сейчас десять минут девятого. У постели Дженни сидел Эрих. Передавая ей трубку, он приподнял брови. Голос у Фрэн был живой и увлеченный:

— У меня потрясающие планы!

— Фрэн, как приятно тебя слышать. — И повернулась к мужу: — Эрих, это Фрэн, поздоровайся.

Фрэн уловила намек:

— Эрих, как поживаешь? Мне так жаль, что Дженни заболела.

После того, как жена повесила трубку, Эрих спросил:

— Какие еще планы, Дженни?

В последний день января Дженни вернулась домой. Бет и Тина казались чужими - странно тихие, странно раздраженные.

— Тебя все время нет, мама.

В Нью-Йорке по вечерам и выходным она проводила с ними больше времени, чем здесь за прошедший год.

Многое ли Эрих подозревает насчет звонков Фрэн? Дженни отделалась уклончивыми фразами:

— Я просто вспомнила, что сто лет не говорила с Фрэн. Взяла и позвонила. Приятно, что она перезвонила мне, правда?

В тот вечер, после того, как Эрих ушел из больницы, Дженни набрала номер Фрэн. Та ликовала:

— У меня есть подруга, которая управляет детским садом неподалеку от Ред-Бэнка в Нью-Джерси. Там чудесно. Я ей сказала, что ты можешь преподавать музыку и искусство, так что, если хочешь, у нее есть для тебя место. Она подыскивает тебе квартиру.

Дженни выжидала.

Эрих готовился к выставке в Хьюстоне: начал приносить из хижины полотна.

— Эту я называю «Кормилица», — объявил он, держа в руках картину маслом в синих и зеленых тонах. Высоко среди ветвей вяза укрылось гнездо. К дереву летела птица-мать, держа в клюве червяка.

Гнездо заслоняла листва, так что птенцов рассмотреть было нельзя. Но каким-то образом зритель чувствовал их присутствие.

— Идея этой картины пришла ко мне в тот первый вечер на Второй авеню, когда я наткнулся на тебя с девочками на руках, — рассказывал он. — Лицо у тебя было решительное, тебе явно не терпелось отнести детей домой и накормить.

Голос у Эриха был нежный, он обнял жену:

— Ну, как тебе картина?

— Она прекрасна.

Дженни не нервничала рядом с Эрихом только в одном случае - когда созерцала его творчество. Это был мужчина, в которого она влюбилась; художник, чей дивный талант мог запечатлеть и простоту обыденной жизни, и сложные эмоции, сопутствующие этой простоте.

Деревья на заднем плане. Дженни узнала норвежские сосны, что росли рядом с кладбищем.

— Эрих, ты только что закончил эту картину?

— Да, милая.

— Но этого дерева нет, — указала она. — Ты же прошлой весной приказал срубить почти все вязы рядом с кладбищем из-за «голландской болезни».

— Я начал картину с тем деревом на заднем плане, но у меня не получилось выразить на полотне то, что я хотел сказать. А потом однажды увидел, как птица летит с кормом для птенцов, и вспомнил о тебе. Дженни, ты вдохновляешь все, что я делаю.

В начале у нее от такого заявления растаяло бы сердце. Теперь оно ее лишь напугало. За его словами неизбежно следовала фраза, от которой Дженни до конца дня будет трясти.