Память оставалась с ним — тонким шрамом по правой щеке, толстым шрамом поперек ребра и россыпью крошечных шрапнельных осколков в ноге.

Ему предстояло нести вперёд по жизни, как изрешечённые знамена — свои шрамы, железные зёрна в ноге и дурацкое имя Селиван. Спасибо за него отцу, смутнопамятному светлобородому добряку (погиб при бомбёжке, университетский профессор, из «мичуринцев», самых первых и самых отъявленных). Самарцев мог бы гордиться и рассказывать девушкам, что сам «Дедушка Ваня» качал его в свое время на коленке. Но об этом он не рассказывал никому и никогда.

Он вернулся в Москву, совершенно не зная, чем занять себя.

Выход нашелся сам собой — с детства он не расставался с карандашом, да и теперь, в минуты раздумья, за столом в своей комнатке, над талмудом книги объявлений или у пузато-рогатого, блистающего медью, облепленного визитками телефона в коридоре, ожидая ответа с биржи труда — постоянно рисовал на бумажных клочках всевозможные рожицы и чертиков.

Двухгодичные курсы, трёхмесячная практика — и вот у него в руках диплом фито-дизайнера. Профессия востребованная, но не из тех, при упоминании которых женские глаза застилает мечтательная дымка, а мужчины распрямляют спины и уважительно поигрывают желваками. Фито-дизайнер — это не героический дендротех, не загадочный пси-флорист, не воспетые пропагандой селекционеры, компостеджеры, лесники, почвенники…

Но Самарцеву нравилось. На выпивку хватало. Выпивка помогала забыть. Остальное его заботило мало. Шесть лет пронеслись, промелькнули — как на белых, черными прожилками прочерченных крыльях бабочки-боярышницы.

За столиком в углу «Приюта грёз», под шипящие рулады патефона, где он вновь и вновь топил свои воспоминания в шнапсидре — здесь всё и переменилось.

В знак приветствия эти двое приподняли шляпы — чёрную, как сажа, и серую, как зола. Присели за его столик, расстегнув свои отлично сшитые пальто — угольное и пепельное соответственно.

— У нас предложение. Новая работа, Самарцев. Специально для вас.

— Неинтересно.

— Вы сперва дослушайте, — с мягкой улыбкой сказал тот, что представился как Рыбак.

Улыбались его губы — но не глаза. В руках его, затянутых в серую замшу, будто из воздуха соткалась увесистая папка.

— Мы ознакомились с некоторыми вашими проектами, — тот, кто представился как Шутник, побарабанил по столешнице пальцами, затянутыми в чёрную кожу. — Они впечатляют.

— Благодарю.

— Саттелитные фоггер-посевы, верно?

Его самый удачный проект. По забытому названию похоронных плакальщиц и по фамилии создателя: «Тужебница Самарцева». Крестоцветная трава. Фоггер-посев, сложный биомеханический комплекс, нагнетающий влагу для фид-экстрактора. Для осуществления проекта понадобилось не меньше десятка специалистов, но сама идея, её зримое воплощение на бумаге — принадлежали ему.

Поле невысоких трав, будто подёрнутых изморозью — мелкие белые цветочки. Запоздалые плакальщицы минувшей бойни.

— Поедемте с нами, Самарцев, — сказал Рыбак.

— И если вам не понравится предложение, — добавил Шутник, — я обязуюсь незамедлительно вернуть вас в это уютное заведение. И оплатить вам выпивку. На всю неделю вперёд.

Самарцев прикончил стакан шнапсидра и усмехнулся:

— По рукам, господа. Поехали.

— Надеюсь, — сказал Рыбак, поднимаясь со стула, — у вас не наблюдается синдрома Ионы… Мы к вам заехали на служебном.

Легковой дендроход «Карпос-4», на котором новые знакомцы повезли его к работодателю, был из новейших. Самарцеву таких моделей не доводилось видеть даже на журнальных иллюстрациях. Беспокойство Рыбака о синдроме Ионы у пассажира оказалось излишним — транспорт шёл так мягко, что не ощущалось ни тряски, ни скорости, ни перемен давления, своеобычных для таких видов транспорта.

— Умеем же, если хотим, — будто прочтя мысли, высказался Шутник, поглаживая рогатку штурвала.

Самарцеву почудилось, что биомашина в ответ на хозяйское одобрение откликнулась исходящим откуда-то из сплетения ветвей-жил ласковым, почти кошачьим мурчаньем. Ему стало не по себе. Всё же, как ни крути, он был человеком довоенной формации и к новомодным биомеханизмам относился с долей тщательно скрываемой тревоги.

— Не намекнёте случаем, — сказал он, чтобы развеять эту смутную тревожность, — в чём суть предлагаемой работы?

Рыбак ответил вопросом на вопрос:

— Вы в детстве не читали сказку про старика, который полез по бобовому ростку к небу?

— Гм… Не припоминаю. В чём там суть?

— У старика получилось, — ответил Шутник.

Самарцева привезли в старинную усадьбу на окраине, тем же чудом, по видимости, что и «доходный дом», где он квартировал, еще не попавшую под новейшие архитектурные преобразования. Три этажа — помесь имперской вычурности с игривым маньеризмом, затерянный в заросшем парке архаический монстр, окаменелый динозавр безвозвратно минувшей, лет тому шесть как, эпохи.