При заключительном штурме города, согласно королевскому приказу, пленников не брали.

Неккер, все время находившийся вблизи своего повелителя, дивился ловкости и энергии, с которой Людовик расставлял сети своим открытым и тайным врагам. И, в конце концов, всех этих обуреваемых враждебными стремлениями людей король влек за собой на аркане, как некое многоголовое укрощенное чудище.

Единственным человеком, который тихонько и уверенно выскальзывал из королевских тисков, был — как это ни странно — коннетабль. В Камбре, — первом привале во время похода на Льеж, к французско-бургундскому войску без лишних слов присоединились три лучших его полка, которыми он с величайшим искусством командовал все время осады, так же, как Антуан Бургундский, Филипп Савойский и Понсэ де Ривьер — своими отрядами. Впоследствии, при отъезде короля, оказалось, что эти три отряда по численности не уступали войскам Людовика. И потому Людовик и Сен-Поль, — и тот и другой с улыбкой на устах, — совершенно дружески расстались в области Эн, которая замыкала собой владения коннетабля.

Менее посчастливилось кардиналу. Самым недвусмысленным образом отвергнутый герцогом и введенный в заблуждение как будто снова милостивым видом короля, который после Перонны обнаруживал по отношению к кардиналу прежнюю благосклонность, Балю не решался даже заговаривать о своем желании остаться в Бургундии. Точно так же его попытка проникнуть с помощью Д’Юрфэ ко двору Карла Французского окончилась неудачей, так как умный советник принца не хотел ставить на карту те значительные выгоды, которые по Пероннскому договору так легко достались его повелителю. Возможное бегство Балю к коннетаблю Людовик предотвратил очень простым способом: он не отпускал от себя Балю ни на шаг и все время устраивал так, чтобы между кардиналом и людьми Сен-Поля вклинивались гвардейцы-шотландцы. Когда улыбающийся король отпустил графа Сен-Поля, начальник шотландцев лорд Мильфорд получил приказание следовать за кардиналом по пятам и стрелять при его малейшей попытке к бегству. Но Балю, лишь слегка похудевший от пережитых волнений, спокойно и важно восседал на своем белом иноходце и на прощанье обменялся с коннетаблем лишь несколькими формально-учтивыми фразами.

В тот же вечер во время привала в Лаоне, когда кардинал пожелал уже улыбающемуся королю спокойной ночи и прошел к себе в комнату, у его двери постучались. Раздался мягкий голос сеньора Тристана:

— Именем короля!

Балю отворил. Лицо его побелело, как мел, левой рукой он ухватился за наперсный крест. Генерал-профос вошел спокойный, серьезный, учтивый, слегка дотронулся до сутаны кардинала пергаментным свитком с королевской печатью и тихим своим голосом произнес:

— Монсеньор Жан Балю, преосвященнейший кардинал, архиепископ Анжерский, именем короля я объявляю вас арестованным.

Тристан Л’Эрмит переночевал с двумя своими молодцами в комнате Балю; тот молчал и слабости не выказывал. Когда Тристан собрался со своим пленником в путь, то оказалось, что король со свитой и частью войска уже покинул город. Оставшийся многочисленный отряд должен был конвоировать кардинала.

— Сколько копий для одного священника! — насмешливо искривил губы Балю.

Сеньор Тристан слегка улыбнулся.

— Тем более польщенным может считать себя министр и политик! — любезно проговорил он.

Король остановился в замке Компьеннь, отпустив гроссмейстера и шурина своего Бурбона; они не посмели спросить, где Балю. Людовик ни слова не говорил о его аресте, и только Оливер и Жан де Бон знали о поручении, данном профосу.

Ночью Балю был доставлен в Компьеннь и заперт в башню.

Прошел еще день. Вечером дверь отворилась и появился король в сопровождении Оливера и Тристана.

Коленопреклоненный кардинал молился перед распятием из драгоценного черного дерева и не прервал молитвы. Людовик и его провожатые, обнажив головы, молча ждали у дверей.

— Аминь, — произнес Балю, осенив себя крестом, и встал.

— Аминь, — сказал король, перекрестился и надел старенькую свою войлочную шляпу с иконками на полях.

— Аминь, — сказал сеньор Тристан. Оливер перекрестился, беззвучно шевеля губами.

Прелат с достоинством поклонился государю и безмолвно предложил ему единственный стул, находившийся в комнате. Людовик сел, несколько секунд задумчиво смотрел перед собой и затем поднял серьезный проницательный взор на стоявшего перед ним Балю.

— Я вас считаю изменником, — начал Людовик спокойным голосом, нарочно повторяя те слова, которые сам Балю, доведенный до отчаяния, говорил в памятную ночь после дня святого Диониса. Людовику показалось, что по лицу кардинала скользнул луч надежды, и он поспешно поднял руку:

— Я это достоверно знаю, Балю.

Прелат глядел на него без малейших признаков страха. Король продолжал:

— Вы не оспариваете моего утверждения, Балю, вы не защищаетесь?

— Государь, я покончил все счеты с жизнью, — твердо сказал кардинал.

Людовик слегка опустил голову и задумался. Потом сказал:

— Вы признали себя виновным, Балю. Ну, а если я не хочу слушать ваших признаний? Если я сам хотел бы усомниться в том, что знаю? Если я попрошу вас вспомнить ту ночь в Перонне, когда вы пришли и предостерегали меня относительно намерений герцога, если я вас сейчас в третий раз спрошу: знали вы это…

Он встал, протянул руку и схватил золотой наперсный крест кардинала.

— …если я вас именем господа нашего Иисуса Христа спрошу, знали ли вы о заговоре? Что вы мне ответите, Балю?