— Да, что ж душой кривить, больновато, — признался отец. — Врачи говорят нежно: «камешки в почке», а мне кажется — булыжники ворочаются.

Он добродушно рассмеялся и положил шершавую ладонь на руку сына.

В палату вошла сестра. Она ходила между коек так осторожно, будто ступала босыми ногами по острым камням.

Где-то близко прозвонил на обед колокол, в окно Леониду видно было, как из машины выгружали фрукты.

— Как у вас с Балашовым? — спросил отец и поправил подушку. Ты бы как-нибудь привел его к нам домой…

Леониду очень приятна была и эта заинтересованность отца школьными делами, и его всегдашняя готовность помочь ему, и то, что разговаривал с ним отец, как с равным.

Но сейчас, в больничной обстановке, ему не хотелось говорить о школе — это казалось здесь неуместным.

— Мама собирается зайти к Балашовым, — сдержанно ответил он. — а Борис бывает у меня…

Он умолк и, ласково глядя на отца, стал неловко раскрывать сверток на тумбочке.

— Я вот тебе принес… — сказал он смущенно, поставив банку любимых отцом маринованных огурцов. Леонид разыскал их в магазине на другом конце города.

— Э, родной, вот этого-то мне как раз и нельзя! — с сожалением воскликнул отец и даже вздохнул. — Жалость-то какая, нельзя!

Леонид огорченно поглядел на банку и решительно завернул ее снова в бумагу.

— А ко мне вчера товарищи приходили, — сказал Василий Васильевич, и лицо его просветлело. — Наш цех на второе место вышел по заводу… Знаешь, как радостно?

От недавнего укола атропина зрачки его расширились и возбужденно блестели, он устало откинул голову на подушку. Палатная сестра издали посмотрела на Леонида, и тот, поняв, что пора уходить, встал.

— Ты за Таей приглядывай, — попросил отец, слабо пожимая руку Леонида, — ей усидчивости нехватает. Пусть она чаще вслух читает, с выражением…

…Сейчас, идя с Глебкой, Леонид вспомнил этот разговор с отцом и беспокойно подумал о сестре: «решила ли?»

Потом мысли его невольно возвратились к Балашову и товарищам. «Конечно, Костя прямее, душевнее Бориса, а Виктор скромнее и внутренне гораздо богаче его, но и Борис хороший парень, я в этом убежден; надо только, чтобы рядом с ним были добрые друзья».

Дома Леонида и Глебку уже ждала мать — Ксения Петровна. Она подогревала обед, и в кухне вкусно пахло жареным луком. На раскаленной плите клокотал и побулькивал суп.

— А, Богатырьковы прибыли! — увидя сыновей, радостно блеснула молодыми глазами быстрая в движениях и речи Ксения Петровна. — Тая, накрывай на стол! Мойте руки! — и, отбросив со лба прядь светлых волос, стала энергично скрести ножом кухонный стол.

Девочка с гордостью посмотрела на Леонида, и он, не спрашивая, понял, что задача решена.

Вчетвером они сели за стол. На матери было синее, в белую крапинку, платье, дети его особенно любили.

— Главному помощнику! — протянула Ксения Петровна Леониду тарелку супу, ласково улыбаясь круглым, с ямочками на щеках, лицом.

Глебка, вооружившись ложкой, терпеливо ждал своей очереди.

— Мамуня, — спросила Тая, поднимая на мать такие же голубые, как у нее, глаза, — Машу в комсомол приняли?

Богатырькова работала на заводе контролером, а помощницей у нее была молоденькая Маша Плетенцова, частая гостья в их семье и любимица Таи.

— Нет еще — готовится, — ответила мать и испытующе посмотрела на дочь, — да и тебе об этом пора подумать.

Девочка радостно вспыхнула.

— Мне только через три месяца можно будет…

После обеда Леонид ушел к себе заниматься. Тая, вымыв посуду, отправилась к подруге, в квартиру через коридор, а Ксения Петровна, поставив на стол швейную машину, склонилась над шпулькой.

— Мама, — обнял ее за шею Глебка, — а ты обещала рассказать, как Сталина видела.

— Раз обещано, значит, закон, — улыбнулась мать и немного отодвинула машину. — Ну, садись рядком, потолкуем ладком. — Глебка с готовностью подтащил свой стул к стулу матери, коленками уперся в ее колени и приготовился слушать.

— А дело было так… Приехали мы в Москву, рабочие с разных заводов, поговорить, посоветоваться, как еще лучше работать… И застал нас в Москве праздник майский. Пошли мы с утра на Красную площадь. Поглядел бы ты, что там было! Знамена, народ — вся Москва!