– Предал он нашего архиепископа, – задумчиво произнес Иван, – и снова его предаст, вот что означают слова – искупление от греха и вторичный грех. Но что за этим скрывается?

– Это логический circulus vitiosus, [37] – предположил Матей.

– Никакой тут нет связи с логикой.

– Вконец запутано! Мне с самого начала казалось подозрительным, что доктор Альберти записывал проповеди учителя. А в особенно щекотливых местах его даже сотрясала дрожь и он совсем погружался в свою тетрадь.

– Ты думаешь, он о них сообщал? – удивился Иван. – Кому?

– Пока не знаю.

– Отцу Игнацию?

– Патер может сам послушать проповеди. Он предает церковного предстоятеля и будет предавать, следовательно, свои записи он куда-то отсылает и будет впредь отсылать, а отец Игнаций считает это грехом, но все равно подбивает его на предательство, видя здесь и искупление, и вторичный грех…

– Проклятое противоречие!

– Дьявольская иезуитская диалектика, как однажды нам сказал учитель, – возразил более проницательный Матей. – Давай договоримся: я буду потихоньку следить за отцом Игнацием, а ты приглядывай за кающимся предателем. И смотри, пока не разберемся, куда ведет эта интрига против нашего учителя, никому ни слова!..

Матей подверг настоящей осаде дом доктора Альберти. Благочестивый католик мало общался с миром: он редко выходил, еще реже принимал гостей. По временам из его окон доносились тревожные восклицания, молитвы и плач.

– Пишет свою мистерию, – комментировал зоркий соглядатай, – о страстях господних, которую дворянские дочки будут разыгрывать в канун пасхи.

А вдохновенный автор в творческом экстазе вновь и вновь переживал сцену осуждения Христа, причем особенно его воображение потрясала речь Понтия Пилата.

– Я имею право, – неслись изнутри крики, – осудить тебя, Иисус, ибо власть моя выше власти божьей… Да! Да, Доминис, ты поганый Пилат, предавший Спасителя, ты хотел бы наслаждаться властью, данной тебе от бога, но в этом будет для тебя погибель, увы, тебе, богоубийца, на стене я пишу мене, текел, фарес…

– Вот негодяй, – вздрогнул Матей, – ведь он собирается изобразить в лице Пилата нашего учителя.

Дальнейшие слова доктора перешли в бессвязное бормотание. В освещенной комнате наверху загремели вериги, скрипнул старый стол, потом на пол упали стулья и раздался бешеный топот, а затем последовали душераздирающие стоны, к разочарованию единственного слушателя, которому так и не удалось пока понять происходящее.

Надо было действовать иначе. Вместо того чтобы торчать под окном доктора Альберти, Матей решил устроить ловушку у его ближайших друзей. Чаще всего доктор заглядывал к дворянину Якову, где собирались и некоторые члены капитула. Дом дворянина находился поблизости от дворца Диоклетиана, с развалин наблюдать было удобнее, чем на углу оживленной улицы. Волнение охватило пылкого семинариста. Надо установить целиком эти тайные связи независимо от того, какую опасность они в себе таят. Из своего убежища он мог видеть чердачное оконце на крыше дома, за которым наблюдал. Не забраться ли туда? Вечером следующего дня он приступил к осуществлению своего плана. Перебросил от стены на карниз рыбацкие шесты и на руках перебрался к дому, а затем пролез в узкое оконце. Итак, он находился внутри, над комнатами верхнего этажа. Разувшись, он осторожно ступал по могучим балкам, которые неплотно прилегали к стенам и кое-где оставляли довольно большие щели; сквозь них проникал свет и доносились голоса.

Вечер за вечером тщетно проводил Матей на чердаке, однако ничего примечательного не происходило. Он приладился даже ночевать там между старыми сундуками и мешками миндаля, тем более что в углу возле дымовой трубы висели окорока и колбасы, к которым, испытывая, правда, вначале угрызения совести, он и стал прикладываться, словно оголодавшая церковная крыса. Совершив первый грех, Матей впал в еще большее искушение, обнаружив щель, через которую можно было заглядывать в спальню хозяйской дочери. Выступы кирпича не позволяли, правда, созерцать волнующую панораму во всей ее полноте, но монашек и тут нашелся, расширив искусительное отверстие. Лунный свет озарял распущенные волосы девушки и очертания ее тела. Легкомысленному наблюдателю мучений фанатика-доктора теперь самому пришлось одолевать искушения, познавая силу совершаемого греха. Жертва, которую он приносил учителю, оборачивалась совсем иным…

Наступившая жара превратила глухой чердак в парную купель, и Матей купался в собственном поту. Ночью беспокойно спавшая девушка сбросила одеяло и расстегнула кружевную рубашку. Терзаемая волнующими снами, она словно предлагала ему себя, соблазнительная и податливая. А возле него не было патера Игнация, чтобы бичом изгнать бесов. В жаркой тьме ворочался он на своем жестком ложе, не имея сил оторвать взгляд от щели в перекрытии. Острые девичьи груди были устремлены прямо на него, точно раскаленные адским пламенем вилы! Он корчился на них, а они глубже проникали в его тело, и временами он терял сознание, словно проваливаясь вниз, и протягивал судорожно сведенные руки к запретному плоду. Точно червь, пригвожденный дьявольскими зубьями к деревянной балке, извивался он, измученный видениями недоступного ему блаженства. Бешеная сила, закипая, одолевала плоть. В истерзанном постом и аскезой теле пробуждалось нечто неведомое, недозволенное и пьянящее, разбуженное невиданной прежде красотой!

На рассвете девушка, сбросив одежды, умывалась. И эту картину он не в силах был выбросить из головы. Он опоздал на занятия и рассеянно перелистывал запаси предыдущих лекции. То, что он наблюдал в узкую щель, было куда привлекательнее всех тайн теологии. На исписанных страницах возникал ее образ, ее округлые плечи, груди… В каком-то тумане он выскочил на улицу, чтобы увидеть ее вновь и вернуть блаженство. Но дома ее не оказалось. По обыкновению она отправилась в сопровождении тетки в церковь святого Арнира, расположенную возле женского монастыря, где настоятельницей была ее кума. Остановившись у входа, потный, жадно хватая ртом воздух, гоноша вдруг пришел в себя, осознав бесконечную греховность своего поведения. У него не было и не могло быть никаких надежд. В изнеможении стоял он у стены а девушка, пройдя совсем близко от него, с озорством бросила: