– А мы, высокопреосвященный, – бесновался доктор обратив на него воспаленные глаза, – что мы защищаем? Венецианское государство или свое собственное существование? Зачем поддерживать завоевателя, если можно сбросить его? Наше побережье сейчас готово освободиться с благословения папы и с помощью императора! Мы объединимся с хорватскими дворянами на севере, возродим свое отечество…

Его слова заставили вздрогнуть архиепископа. Автор мистерий выразил его давнюю мечту, вдруг ставшую возможной благодаря нынешним политическим комбинациям.

– Из пепла проклятой Венеции, – прорицал фанатик, – восстанет исчезнувшее древнее королевство…

Это не выглядело недостижимым. Мечта могла бы осуществиться, если б все здесь были заодно… Однако пылкий призыв побудил осторожных епископов и не менее лукавых членов капитула подняться из-за стола. Архидьякон оправдывался застарелым ишиасом, не позволявшим ему долго сидеть; Петр невнятно поминал какие-то утренние обязательства. Каждый подозревал в другом шпиона, сложившего чьей-нибудь власти, или этой, что находилась рядом и могла поставить копейщиков у входа, или той, что издалека осыпала проклятиями.

– Ты здесь – законный владыка, – льстил лукавый архидьякон хозяину.

– Тебе тут распоряжаться, Маркантун, – прощался другой лис. И оба про себя прикидывали: куда ни кинь, тебе одному расплачиваться.

Доминис настежь распахнул двойные балконные двери, чтоб поскорее проветрить помещение после своих гостей. Ночь поглотила силуэт собора святого Дуйма. За разрушенной аркадой горел на стене одинокий фонарь, и пьяная песня летела над пустынной площадью. Винные братья! Окошко таверны было единственным оазисом в полном призраков мраке. О, хоть бы в таверну выбраться из этих скорбных развалин!

Чьи-то осторожные шаги послышались у него за спиной. Он был не один. Пришедший последним гость, доктор Матия Альберта, вновь подавал признаки жизни. Колеблется фанатик, покашливает и скользит к дверям балкона. Мерцающие звезды и свежая прохлада предвещали ураган. Потом сильный порыв ветра донес шум из таверны, и одновременно лица Доминиса коснулось чистое дыхание каменного великана на севере.

– Первопрестольный! – так необычно обратился к нему лукавый названный гость. – Пришел час, первопрестольник Хорватский! Вы приняли законный титул. В момент гибели проклятой Венеции вы единственный можете напомнить о древнем хорватском праве.

Примас Далмации и Хорватии – незнакомая до сих пор сила прозвучала в обветшавшем титуле. Да, выпрямился он, у него на руках преемственное право старого королевства; и когда все вокруг рушится, здесь стоит он, суверенный его обладатель. Разве не венецианцы столько раз этим правом пренебрегали? И что, если он останется верен старым связям? Хитростью сейчас можно большего добиться, чем последовательностью. Сжигаемый пламенем страстей, доктор бесшумно подошел к нему сзади.

– Все местные дворяне соберутся вокруг вас. И святой престол будет к вам милостив… – заговорил он.

Да, сейчас много можно было бы выторговать у Рима, ослабленого наступлением на католическую республику. И пока две сильные державы истязают друг друга, он собрал бы здесь в единое целое клочки древнего государства. Представитель интересов дворянства и компаньон иезуитов предлагал ему встать во главе заговора.

– Первопрестольник Хорватский! Наследник примаса короля Томислава! [42] Провозглашайте присоединение нашей земли к венгеро-хорватскому королю!

Однако он-то сам, Доминис, думал вознестись выше. Не примас венгеро-хорватского короля, наследника Габсбургов, но… король Хорватии. Именно это было целью заветных его мечтаний, и вдруг оно высказано, вот так, одним движением губ. Распахнутые в ночь двери зияли перед ним, тьма жадно внимала их разговору. В отсветах фонаря улыбался сфинкс, лежащий у ног святого Дуйма.

– От мечтаний фараонов, хозяин, остались только пирамиды! Пирамиды на краю пустыни…

Так проходит мирская слава!

– Вы готовы поставить меня примасом короля хорватов и венгров, Габсбургов, а здесь вы лишили меня всего.

Доктор Альберти, снедаемый лихорадкой, прислонился к шкафу с книгами. Его также грызли сомнения. Он пришел со своим предложением к ученому, которого подозревал0 в ереси с самого момента его прибытия сюда. В его глазах Доминис видел себя и Понтием Пилатом и королем Хорватским. Дьявольское искушение для автора «Страстей Господних»! Судорога сводила кости доктора при мысли о том, не напрасно ли он кадит этому государю. А Марк Антоний, решив довести до конца начатый разговор, продолжал: