— Ты уверена? Я могу уйти!

Шева помотала головой.

— Нет, ты мне действительно не мешаешь. Просто я соскучилась по зелени. В горах ее нет, а я люблю деревья и цветы.

— А какие цветы ты любишь больше всего?

— Рогла… — не задумываясь вымолвила Шева, но тут же осеклась, не закончив слова. Пауль никогда не видел рогладов, их вывели за пределами его жизни. — Розы.

Юноша не обратил внимания на ее оплошность.

— Я тоже люблю розы! Но только когда они без шипов!

— Я тоже, — согласилась Шева. Роглады как раз и были хороши тем, что не имели колючек.

Пауль искоса посмотрел на Охотницу.

— Красные розы — символ любви, — прибавил он.

— Вот как? Я не знала.

Шева попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла вымученная гримаса. Охотница устала, ей хотелось побыть одной. Она никогда не отличалась излишней вежливостью и в иной ситуации просто велела бы этому юнцу оставить ее в покое, но сегодня… Сегодня у Шевы не поворачивался язык прогнать Пауля: приближалось завтра, за которым его ждал только мрак небытия.

Пауль искоса смотрел на Шеву, та же следила за мельтешением водных струй, выбивавшихся из-под осклизлых зеленоватых корней.

— Айна, я люблю тебя, — тихо сказал юноша.

Оторвав взор от родника, Охотница подняла глаза на юношу.

— Я знаю.

— А ты?

— Что я?

— Как ты относишься ко мне?

Вопрос заслуживал насмешливой ухмылки, но Шева заставила себя тепло улыбнуться.

— Ты мне симпатичен.

— И только?

— Поверь, это немало. Есть лишь несколько человек, которые мне действительно симпатичны. Ты — один из них.

— Но это еще не любовь.

— Назови это прологом любви.

Нервно сорвав тонкий стебелек травы, Пауль сунул его в рот.

— Странно. Я всегда мечтал влюбиться, но все как-то не получалось. И вот любовь пришла ко мне здесь, на краю земли.

— Судьба. — Шева помолчала, после чего философски заметила: — Любовь… А что такое любовь?

— Самое светлое из чувств! — немедленно, словно давно заготовил ответ, выпалил Пауль.

— Возможно. Но это чувство очень сильное, и поддаваться ему опасно.

— Опасно? Почему?

— Чувства заставляют забыть о долге.

— Разве это плохо?

Охотница искренне удивилась.

— Вот уж не ожидала услышать подобные слова от солдата!

— Солдат, между прочим, тоже человек!

— Не спорю. Но человек, давший присягу. А потому для него на первом месте — долг!

— Но если любовь сильнее?

— Не давай чувствам завладеть собой. Прежде всего долг, а уж потом любовь.

— Как делаешь ты?

Вопрос походил на ловушку, и Шева ускользнула от прямого ответа с грацией лани, прыжком перелетающей через натянутую через тропу сеть.

— Мне незачем ставить долг выше чувства. Я никому ничем не обязана настолько, чтобы считать это долгом. Но будь я на твоем месте, долг значил бы для меня больше, чем любовь.

— Но это несправедливо! — горячо воскликнул юноша.

— Зато целесообразно. Все остальное — романтика.

— В твоих устах «романтика» звучит почти ругательством!

— Нет, я не против романтики, но сначала должно быть дело. И потом, что такое любовь? Просто расположенность к человеку противоположного пола, если речь идет о традиционной любви. И расположенность эта обусловлена не порывами души, а набором вполне материальных факторов: наследственностью, запахом, зрительными и слуховыми раздражителями. Наш мозг перерабатывает все эти сигналы и создает некий образ, который мы называем предметом любви.

— Все то, что ты сейчас сказала, — чушь!

В голосе юноши звучал гнев. Шева с любопытством посмотрела на него.

— Почему же?

— Как можно объяснять высшее чувство какими-то зрительными и слуховыми, как их…

— Раздражителями, — подсказала Охотница.

— Да, раздражителями! При чем здесь запах, наследственность и тому подобное? Разве сын непременно должен влюбиться в женщину, похожую на его мать?

— Такое случается, и нередко.

— В таком случае спешу разочаровать тебя! Ты совершенно не похожа на мою мать!