— Нет, не эта, — кивнул он на кровать, — а та, о которой писали стихи. Вам жаль меня?

— Откуда же ваша сентиментальность?

— Это вещи разные.

— А сегодняшние воспоминания?

— Какая вы…

— Какая?

— Как ваша комната. Чистая, стерильная и холодная.

— А вы?

— Я уже сказал. Чувства мне не даются.

— В наше время это преимущество.

— Я с самого начала подозревал, что мы родственные души.

— Мы сообщники.

— Вы все время держите меня под холодным душем. Пресекаете все добрые порывы…

— У вас есть добрые порывы?

— …да еще и обижаете.

— Вот это лишнее. Обижаться мы не имеем права. Это может повредить делу.

— Вы правы. Ох, уж это дело!

— Чем оно вам не нравится?

— Своей необходимостью.

— Ну отойдите от него!

— Не могу. Я жертва собственного бескорыстия.

— Да, сегодня вы склонны шутить.

— И не думаю. Я беден, Софи. В это трудно верится, но это неоспоримый факт.

— Однако у вас было время позаботиться о своем будущем.

— Было. Но я из тех охотников, для которых сама охота дороже ее трофеев. И я беден. Может быть, только и натяну, что на эту жалкую булочную. Иначе, зачем мне ваша пещера Лихтвейса? Я люблю свободу, чистый воздух, а вы заставляете меня ползти на четвереньках по подземелью. Чтобы обеспечить жалкую старость.

— Сколько вам лет?

— Не так много по документам. Но гораздо больше на самом деле. Я старею, как портрет Дориана Грея. Я слишком много плачу за прожитое. А дураки думают, что я много беру.

— Вы тронули меня. Я помогу вам обеспечить старость. Вы будете греться на солнышке на скамеечке в Люксембургском саду.

— Вы там были?

— Увы, родина предков известна мне только по книгам.

— Я там тоже не был. Послушайте, а что, если этот сад так же запущен, как эта роща?..

— Где вы бывали с девушкой…

— Далась вам эта девушка! Если бы не она, может быть, я стал бы красным инженером, претворял в жизнь план ГОЭЛРО.

— Поверьте, наш план реальнее. Но расскажите все-таки о роковой встрече с девушкой.

Она просила напрасно. Иногда Техник рассказывал о себе сам, но никогда — по просьбе.

— Никакой роковой встречи. Она упала — и все. А я не люблю, когда люди падают. Это неэстетично. Мой принцип — не падать!

— Кажется, вы еще и не совсем трезвы, — заметила Софи.

— Да. Пришлось. В интересах дела.

— Нашего?

— Других у меня сейчас нет.

— С кем же вы пили? С начальником охраны банка?

— Я пью только с друзьями. Соратниками по оружию.

— В роще?

— Да. Там состоялся некий совет, гофкригсрат, по-немецки. Присутствовали только важные лица.

— Бессмертный и другие? Вы с ума сошли! Неужели вы решили их привлечь?

— Я не идиот, Софи. А вот вы?

— Я произвожу впечатление идиотки?

— О, нет! Потому я и спрашиваю. Я веду игру честно. А вы? Кто такой Бессмертный, я знаю хорошо. И других тоже. А кто с вами? Или за вашей спиной? Или вообще играет вами, как куклой? Кто? Кто вы?!

Он перешел в эту внезапную атаку не потому, что был пьян, и не потому, что ему надоело пустословие о сентиментальности и бедности. Просто он всегда чувствовал в ней угрозу.

По-своему Техник был очень неглуп, но тут он не понимал главного: сама горячность напора показывала, что правда ему неизвестна, и это уже успокаивало Софи. И она ответила вполне спокойно:

— Кто я? Когда? Сейчас, в прошлом, завтра?.

— Всегда!

— Сегодня я вас не подведу. Завтра собираюсь стать богатой, ну, а вчера уже прошло.

— Вы и в чека будете так держаться?

— Всегда.

— Черт вас возьми! Я боюсь вас. Ну, докажите мне как-нибудь, что нас действительно что-то связывает, что мы не враги!

— Как это доказать?

— Ну, хотя бы нарушьте вместе со мной чистоту этой беленькой кроватки.

Софи рассмеялась: