Мари отличает то одного, то другого. Сначала приближает к себе близнецов Смитов, потом Чартера. Один вечер не отходит от Морриса, а другой дразнит Отиса Чепмена. Она и мне сразу дала понять, что я могу за ней приударить.

– Что это вы такой скучный? – говорит она. – Могли бы развлечь хозяйку дома. Моррис, у вас очень серьезный брат.

Только за Хетти никто не ухаживал. Оно и понятно: Хетти хромоножка. Последнее время с ногой у ней что-то совсем неладное. Хетти еле ступает и все сидит в углу, сжавшись и накинув тонкий плед.

Затеяли как-то танцы. Близнецы Смиты сели за рояль и дружно ударили в четыре руки. Пары понеслись по блестящему паркету гостиной.

Моррис сидел рядом со мной на диване. Внезапно он встал с самым решительным видом, подскочил к Хетти, схватил ее чуть ли не в охапку и, держа на весу, закружился по зале. Я уже говорил, что паркет тут блестит, как зеркало. На этом блестящем паркете Моррис поскользнулся и грохнулся вместе с Хетти.

Он вскочил, весь красный, стал поднимать Хетти и извиняться. Она сильно ушибла больную ногу. Бледная, она еле доковыляла до кресла и забилась в него со слезами на глазах.

Все расхохотались. Мари возмутилась.

– Вы схватили мою сестру, как куклу! – сказала она.

– Это не ваша сестра, – внезапно брякнул Моррис.

– Что вы этим хотите сказать, мистер Аллен?

– Я?.. Извините, мисс… Я только хотел сказать…– Моррис совсем запутался.

– Какой вы нескладный, мистер Аллен, – снисходительно сказала Мари.

Моррис почти сразу ушел. Я поспешил за ним. Он стоял, прислонившись к забору, и плечи его тряслись. Он плакал.

– Они смеялись, – бормотал он, – они смеялись… А я уронил ее, я сделал ей больно…

В другой вечер неудача постигла меня. Генерал Бланшар все-таки раздобыл трубу. Не только трубу, но и флейту. Он заявил, что тот, кто умеет играть на трубе, обязательно сыграет и на флейте.

Я проклинал свое хвастовство. Я ляпнул, что простудил горло и поэтому не смогу играть. Потом стал уверять, что играл очень давно, в детстве, а теперь разучился. Генерал сразу все понял. Он сказал, что барабанщик его полка, который погиб при Ватерлоо, тоже не жаловался на отсутствие воображения.

– Вы очень, очень похожи, мой друг, на того барабанщика! – говорил генерал, похлопывая меня по плечу.

– Так вы не умеете играть на трубе? – спросила Мари. – А мы так надеялись.

– Да, мы онень надеялись вас послушать, – с удовольствием поддержал Люк Чартер.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал я, красный как рак.

С того дня, как Моррис упал вместе с Хетти, его словно подменили. Он стал открыто ухаживать за Мари. Он говорил ей неуклюжие комплименты и раза два приносил цветы.

– Что это с вами, Моррис? – удивлялась Мари, а сама, конечно, была довольна.

Я сам раздумывал, что произошло с Моррисом. Как будто, когда он грохнулся на паркет, из него вылетела пробка, и теперь любовь к Мари Бланшар хлынула наружу.

Сказать по секрету, Мари мне нравилась тоже. Ее щеки всегда розовые. В прищуре глаз под серыми пушистыми ресницами веселые искры. Она очень гордая. Конечно, Мари хочет, чтобы все были в нее влюблены. Но ведь кому-то она отдает предпочтение?

Я никогда не поверю, что это Люк Чартер. Уж слишком он важный и не очень умный. Отис Чепмен? Тоже не то. Чепмен для нее мелковат. Конечно, я имею в виду не рост. О близнецах Смитах вообще говорить не стоит.

Так, может быть, Моррис? Не исключено. А я? Тоже возможно. Как она сказала: «Могли бы развлечь хозяйку дома». В конце концов, я появился недавно, и они еще толком не знают, кто я такой. О, они совсем этого не знают. Мне нравилась Мари Бланшар, не скрою. Но я не хотел показывать этого. Не хотел, и все тут. Я сразу распростился с надеждой, что у нас с Мари что-то получится. А раз с такой надеждой я распростился, значит, я все должен был сделать для Морриса.

За это я и принялся без проволочки. Я стал расписывать Мари своего «братца». Конечно, старался делать это потоньше. Например, зашел разговор про Джима Эда. Джим Эд так напился, что его нашли лежащим у Капитолия. Я улучил момент и тайком сообщил Мари, что Моррис дает Джиму Эду каждую неделю пять долларов. На это и живет старик, иначе бы помер с голоду.

– Вот как? – сказала Мари и приподняла свои пушистые серые ресницы.

В другой раз я признался Мари, что красивый костюм, в котором я прихожу, вовсе не мой, а Морриса.

– Но почему он никогда его не надевал? – спросила она.

Почему? Этот вопрос поставил меня в тупик.

– Да потому что у него есть десяток костюмов получше этого! – заявил я. – У него вообще много кое-чего есть. Только прошу тебя, Мари, никому об этом ни слова.

В простых разговорах мы всегда были на «ты». И только вечером на галерее заводили тянучку с «мисс» и «мистерами», как и положено у взрослых.

Как-то я спросил Морриса:

– Моррис, а почему ты сказал, что я твой брат?