Мы забросали углем весь тендер и заготовили дров на растопку. И я и Моррис умели управляться с «алмазом», но до самого Гедеона мы тренировались заново. «Игра на банджо», работа лопатой кочегара, тонкое дело. Чуть смажешь бросок, пламя желтеет, топка дымит. Нужно умело бросать по краям. Зато пар держать куда легче, чем «соломой».

Мы надеялись на «Пегаса». Вывезет наш жеребчик. В лихорадочном волнении, с бьющимся сердцем готовились мы к этой ночи, последней ночи в городе Гедеоне.

Я шел по залитым луной улицам Гедеона. Два цвета царствуют в такую ночь – черный и голубой. Но в том и другом – сотни оттенков. Черный бархатистый, если это глубина сада; черный литой, если это неосвещенная стена дома; черный упругий, если это укатанная середина улицы. В голубом то искристое сверкание, то стеклянная плавность, то водяная жидкость.

Огромная черная шапка неба надвинута на город. Там черный цвет самый глубокий. Горсти звезд насыпаны в шапку, голубой здесь самый пронзительный.

Ночью Гедеон набухает запахами, как огромный цветок. Эти запахи томят, вызывают то печаль, то нежность. Сотни цветов открыли свои чашки, они разговаривают друг с другом языком ароматов. О нет, скорее, они поют. Это ночные серенады, они сплетены из множества струнок, каждая струнка – оттенок запаха.

Я шел. Голова чуть кружилась от теплого, многоликого настоя ночи. Гедеон спит. Выставлены кровати на галереи, листья ильмов и сассафрасов свисают к подушкам. Сладкие сны видят гедеонцы. Я почти вижу, как сон за сном поднимаются к небу от каждого дома и образуют прозрачные хороводы.

Вот маленький сон Мари. Весь в белом прекрасный юноша со шпагой соскакивает с коня у ее дома. Хетти видит Морриса. Люк Чартер – орден Орла на цепи. Отис Чепмен грезит о трибуне в зале конгресса. К генералу Бланшару является Наполеон. К посудомойке Камилле ее сынишка Вик. Джиму Эду снится бутылка кукурузного виски. Джефу Кузнечику беда со «Страшилой», колесо отвалилось, и Кузнечик вскрикивает во сне. Шепу О’Тулу приснилась свинья с огромным рылом и сигарой в зубах. Первому президенту республики Черная Роза сквайру Стефенсу – его памятник, по которому стреляют из пушки проклятые янки. А что снится тем, кто заперт сейчас в гедеонской Бастилии? Им снится райская земля, красивые птицы и зеленые пальмы.

Прощай, Гедеон! Город теплых ночей, пахучих цветов, розовощеких южанок и круглолицых южан. Город смуглых мулаток, шоколадных негров, город черной земли и белой хлопковой пены.

Сегодня у меня был день расставания с Гедеоном. В последний раз пришли мы с Моррисом в дом генерала Бланшара. Но никто, никто об этом не знал. Моррис сказал только, что переходит на рейсы в Корону.

– И надолго? – спросила Мари.

– На две недели, – буркнул Моррис.

– Но ведь мы можем без вас уехать, – сказала Мари.– Приезжайте прощаться. Я хочу устроить прощальный бал.

Она вся жила в предчувствии переезда в Париж. Распродажа негров ее уже не томила, она смирилась с волей генерала.

– Зачем тебе наше прощание? – спросил я.

– Ах, Майк, – сказала она. – Ты думаешь обо мне плохо. Я никогда не забуду своих друзей.

– Забудешь в два счета, – сказал я.

Но ничто, ничто уже не могло задеть Мари. На мои шпильки она не обращала внимания. Ее душа гораздо раньше парохода пересекла океан и уже поселилась в особняке Мезон-Лафита.

– Ах, как я люблю Францию! – говорила она.

Весь день я бродил по саду Бланшаров как потерянный.

Неужели всё? Да, всё. Я еще не понимал, с чем расстаюсь. В моем сердце не было настоящей печали, но я уже старался казаться печальным с виду. Я видел себя как бы со стороны. Ночью мне предстоит большое дело. Ни один гедеонец не пойдет на такое. Мне хотелось, чтобы напоследок хоть галерея Бланшаров чуточку раскусила меня. Но никто не обращал внимания на мой суровый вид. Я поговорил с Чартером.

– Господин лейтенант, – сказал я, – у вас будут учебные стрельбы?

– В скором времени, – ответил Чартер.

– А какие у вас ружья?

– Несколько ружей фабрики Уитни.

– Это старье.

– Скоро мы купим новые.

– А вы не могли бы принять меня сержантом в свои войска?

Чартер надулся от важности.

– Я должен поговорить с господином полковником. Вы еще очень молоды.

– Но вы замолвите за меня словечко? – робко попросил я.

– Постараюсь, – ответил он важно.

Бедняга, сколько тебе осталось жить? Начнется война, пуля прострелит твою маленькую глупую голову, а твоя разукрашенная каланча сгорит от шального снаряда. И все это случится с тобой в восемнадцать лет, когда ты еще носишь в кармане конфеты.