Типично.

Еще одна ночь в этом проклятом доме.

Вот тебе и решающее мгновение жизни.

Торкель снял пиджак и ботинки и, смертельно уставший, улегся на мягкую гостиничную кровать. Он на секунду включил телевизор, но тут же снова выключил его, едва увидев кадры с пресс-конференции. И не только потому, что терпеть не мог смотреть на самого себя, — ему не давало покоя их дело. Торкель попытался прикрыть глаза и немного отдохнуть, но не получилось. Недовольство не отпускало. Цепочка косвенных улик его вполне устраивала, ведь он сам ее и выстроил, но ему не хватало неоспоримого доказательства. Доказательства, которое могло бы полностью убедить его в их правоте. Больше всего ему не хватало следов крови. Даже при наличии промышленного полиэтилена полностью устранить такую субстанцию, как кровь, преступнику крайне трудно. В этой органической жидкости настолько много оставляющих следы веществ, что для ее выявления вполне достаточно микроскопического количества. Тем не менее в «вольво» следы крови отсутствовали. Урсула чувствовала то же самое, он это знал. После совещания она несколько часов отчаянно провозилась с машиной, но ничего не обнаружила. Если он хорошо знает Урсулу, то она по-прежнему не ушла и продолжает осмотр. Она достаточно упустила в доме Рагнара Грота с этой книжкой, чтобы теперь выпустить что-либо из рук, не перепроверив трижды. Но остановить или хотя бы немного сдержать Хансер было невозможно, и ей удалось привлечь на свою сторону комиссара полиции лена. Торкель и Хансер ходили к нему за полчаса до запланированной Хансер пресс-конференции. Торкель умолял дать ему еще немного времени, ведь какой-нибудь день не мог иметь для них особого значения. Однако он быстро понял, что сидящие перед ним хотят победить немедленно. Они, по сути, больше политики, нежели полицейские, осознал он, лихорадочно пытаясь склонить их к более осторожной позиции. Им раскрытие дела было необходимо для дальнейшего карьерного роста без пятна в характеристике. Для Торкеля же оно являло собой нечто большее — правду. Ее заслуживали жертвы, к его собственной карьере раскрытие дела отношения не имело. Под конец они его уломали. Торкель чувствовал, что мог бы бороться жестче, но он устал, был измучен и на самом деле тоже стремился поскорее покончить с этим расследованием. Плохие аргументы, но такова реальность. Все равно решает здесь не он, а комиссар полиции лена. Ему уже не в первый раз приходилось мириться с ситуацией. В такой организации, как полиция, к этому приходится привыкать. Иначе можно закончить как Себастиан — стать несносным отшельником, с которым больше никто не хочет работать. Торкель снова потянулся к пульту в надежде на то, что программа новостей закончилась, но прежде, чем он успел включить телевизор, в дверь тихонько постучали. Он встал и открыл. За дверью оказалась Урсула. Она тоже выглядела усталой.

— Что-нибудь нашла?

Урсула помотала головой:

— Машина показывает ноль кровяного протеина и даже обычного белка. Крови там просто-напросто нет.

Торкель кивнул. Они немного постояли молча. Казалось, никто из них не знал, как продолжить разговор.

— Значит, вероятно, завтра поедем домой? — под конец произнесла она.

— Да, похоже на то. Хансер наверняка захочет завершить дело сама, а мы здесь по ее просьбе.

Урсула понимающе кивнула и повернулась, чтобы уйти, но Торкель остановил ее:

— Ты пришла, только чтобы рассказать о машине?

— Вообще-то нет, — она посмотрела на него. — Но, думаю, можно этим ограничиться. Я как-то не знаю, что еще сказать.

— Себастиана в любом случае уже больше нет.

Урсула кивнула:

— Зато с остальным полная неразбериха.

— Знаю. Мне очень жаль.

— Мне кажется, что в этом не только твоя вина.

Она посмотрела на него. Подошла поближе и коснулась его руки:

— Но я думала, что ты меня знаешь. Правда.

— Пожалуй, теперь знаю.

— Нет, придется, вероятно, выразиться яснее.

Торкель засмеялся:

— Ты выразилась достаточно ясно. Можно ли осмелиться пригласить тебя войти?

— Попробуй. — Она улыбнулась и вошла в комнату.

Он запер за ней дверь. Урсула повесила сумку и куртку на стул и пошла принимать душ. Торкель снял рубашку и приготовил постель. Урсула любила такую последовательность: первой в душ шла она, затем он, а потом он залезал к ней в постель. Таков был установленный ею порядок, ей нравилось именно так. Ее правила.

Только в командировках.

Дома — никогда.

Никаких планов на будущее.

И, подумал Торкель, неколебимая преданность ей. Это ему следует добавить.

Себастиан никак не мог заснуть. Слишком многое крутилось в голове, слишком много всего произошло. Поначалу он думал, что расслабиться ему не дает стокгольмский адрес. Пожалуй, ничего удивительного: как можно заснуть, имея впереди то ли почти непостижимую возможность, то ли риск? Однако дело было не только в адресе. Существовало кое-что еще помимо потенциальных последствий письма из прошлого. Другой образ, куда более актуальный и отчетливый. Образ юноши, идущего через футбольный стадион навстречу своей смерти. Юноши, которого ему не удалось понять. За все это время. Он чувствовал, что здесь-то и кроется ошибка. Они слишком быстро начали концентрироваться на периферии вместо центра. Аксель Юханссон, Рагнар Грот, Франк Клевен — все логично. Они искали преступника.

Но совсем забыли о жертве. У Себастиана возникло ощущение, что здесь-то они и начали терять взаимосвязь. Рогер Эрикссон — юноша, являвшийся центром трагедии, — по-прежнему оставался загадкой.

Себастиан поднялся и пошел на кухню. В холодильнике все еще стояло несколько бутылок минеральной воды с бензоколонки. Он открыл одну из них и уселся за кухонный стол. Потом принес сумку и достал бумагу, ручку и оставшиеся у него материалы расследования. Бумаги и папки, которые ему наверняка следовало вернуть. Он совершенно забыл про них, да и был не из тех, кто возвращается ради того, чтобы отдать какие-то копии. Причем всегда. Напротив, он предпочитал иметь под рукой как можно больше материалов — именно для таких случаев, как сейчас. Так он работал всегда, когда, давным-давно, работал всерьез, и его порадовало, что он хотя бы не утратил привычку набивать сумку. К сожалению, материал не содержал почти ничего о Рогере. В основном отдельные бумаги, полученные из двух его школ. Себастиан отложил их в сторону, открыл в блокноте чистый лист, взял ручку и решил немного систематизировать мысли. Сверху он написал большими буквами:

СМЕНИЛ ШКОЛУ

Себастиан вырвал страницу и положил ее на дальний край стола. Ему обычно нравилось работать с опорными словами на отдельных листах, создавая таким образом простор для мыслей. Следовало прочувствовать доступные части скелета, чтобы затем посмотреть, как их можно повернуть и нарастить. Себастиан продолжил:

НИКАКИХ ДРУЗЕЙ

Ограниченность круга друзей Рогера стала для полиции одной из проблем. У него было слишком мало приятелей, о нем почти никто ничего не знал. Лиза оказалась его девушкой только понарошку, а друг детства Юхан от него отдалился. Просто-напросто одинокий человек. С одинокими людьми разбираться труднее всего.

ПОСЕЩАЛ ПСИХОЛОГА

Покойного Петера Вестина. Вероятно, чтобы хоть с кем-то поговорить. Еще больше подтверждает тезис о его одиночестве. Возможно, ему требовалось выговориться, чтобы с чем-то справиться.

НУЖДАЛСЯ В ДЕНЬГАХ

Торговля спиртным и вся история с Акселем оказались побочным следом. Но Рогер, похоже, был на многое способен ради денег. Деньги ему требовались для того, чтобы вписаться, стать равным. Особенно в новой школе, в престижной Пальмлёвской гимназии.