Отражение в зеркале нахмурилось и погрозило мне пальцем. Хотя бы сегодня забудь об этом, велело оно. Что бы ни было потом, сегодняшний вечер – твой. Постарайся же его не испортить!

И я сошла вниз, в гостиную, а ровно в шесть Лукич доложил о приходе графа.

Они вошли одновременно – папенька из своего кабинета и граф из приемной. Граф был не во фраке, а в темно-серой визитке, и то, что цвет его сюртука был в точности под цвет моего платья, заставило мое сердце забиться еще чаще – хотя оно и без того колотилось с такой силой, что странно было, как это ни граф, ни папенька ничего не заметили.

Граф показался мне еще более красивым, чем на бале. Он поклонился и посмотрел на меня с ласковой улыбкой, удивительно шедшей к его правильному загорелому лицу.

И тут мое сердце в тоске упало на паркет и разбилось вдребезги: следом за папенькой из кабинета неторопливо и величественно выплыл князь Д.

«Ах, барышня, – оправдывался после Лукич, – как же я мог их не впустить, если барин, батюшка ваш, приказали впускать в любое время? А всем остальным я говорил, как вы велели: нет, мол, дома. Помилуйте, барышня, совершенно напрасно изволите гневаться…»

К счастью, никто не видел в тот момент ни выражения моего лица, ни того, что я почти без сил оперлась о спинку кресла. Папенька знакомил мужчин друг с другом, а я молила Бога о том, чтобы он не презентовал сразу же князя как моего жениха.

Но этого не произошло. Более того, папенька, заметно волнуясь, стал уговаривать князя вернуться в кабинет, к прерванному деловому разговору.

– Надеюсь, граф, общество моей дочери послужит приятной заменой нам с князем, – обратился папенька к графу, – а мы будем вскорости… вот только закончим с бумагами.

Граф учтиво попросил папеньку не торопиться, и папенька, приобняв князя за талию (точнее, за то место, где она предположительно находилась лет тридцать назад), повлек его к кабинету.

По дороге князь обернулся, с трудом ворочая толстой красной шеей в жестком стоячем воротничке, и с некоторой тревогой бросил взгляд на графа, а затем на меня; но папенька усилил давление и оба наконец скрылись за дверью.

– Колоритный господин, – заметил граф, – и, как мне кажется, знакомый. Ваш родственник, Анна Владимировна?

Я так энергично замотала головой, что граф удивленно взглянул на меня своими глубокими то ли серыми, то ли все же темно-синими глазами.

Опомнившись, я предложила ему сесть.

– Князь Д., ну, конечно же! Он ведь служил в балканскую кампанию по интендантской части; я несколько раз встречал его в Никополе, при штабе главнокомандующего. Только тогда князь совершенно не походил на себя нынешнего: бодрый, худощавый, подвижный и с каким-то голодным блеском в глазах. Впрочем, вам, вероятно, это не интересно – вас ведь тогда и на свете не было…

– Напротив, мне очень интересно! – горячо возразила я графу. – То есть не про князя интересно и не про интендантское ведомство, а про саму кампанию! Поверьте, я много читала о Русско-турецкой войне и об осаде Плевны (признаюсь, Жюли, здесь я немного слукавила – лишь однажды я пролистала взятые у папеньки мемуары генерала Криденера…), и мне так хотелось бы услышать рассказ очевидца и непосредственного участника… Отчего Плевна сдалась лишь после третьего штурма? Не из-за нерешительности ли и слабой поддержки румын, наших главных союзников?

Последние слова я произнесла совсем тихо, потому что граф изумленно приподнял свои темные, четкого и ясного рисунка брови, составлявшие изумительный контраст со светлыми волосами. Мне показалось, что я сказала какую-то ужасную глупость и что граф, конечно же, должен немедленно и сразу потерять ко мне всякий интерес.

– Это очень глубокая мысль, Анна Владимировна, – произнес он после паузы. Робко взглянув на него, я поняла, что он не шутит.

– Признаться, я и сам в те времена испытывал подобные сомнения… Однако после выяснилось, что дело все же не в нерешительности румынского короля Кароля I, а в том, что между ставкой государя Александра II и штабом главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, отнюдь не было единодушия…

Граф говорил совершенно серьезно, словно перед ним находилась не семнадцатилетняя выпускница института благородных девиц, а какой-нибудь почтенный, заслуженный полковник генерального штаба. Слушая его голос, довольно низкий, негромкий, но звучный, с чистыми и выразительными интонациями, – голос, который вполне мог бы принадлежать какому-нибудь оперному певцу, – я, признаюсь, недостаточно уделяла внимания содержанию его речи.

– …все же именно румыны атаковали 30 августа Гривицкий редут, что позволило Скобелеву прорвать оборону турок в Зеленых горах и захватить Иссу и Каванлык…