Периодическое издание немедленно получает казенную субсидию и это понятно: в статьях газеты проводится взгляд, что «истинное просвещение русского народа возможно лишь под охраной народолюбивой самодержавной власти, при полной самодеятельности всех общественных сил». Издателем числится бывший сотрудник департамента полиции Аркадий Мальшинский, редактором – проверенный консервативный журналист Николай Стечкин. А главным автором – Елизавета Шабельская.

Она пишет один-два больших фельетона в неделю: о том, что «еврейство прячется всегда, как ядовитое насекомое, присосавшееся к телу жертвы и тем опаснее, чем незаметнее»; о купце Иване Воронине, выстроившем на свои средства храм для рабочих на Гутуевском острове; о преступлениях страсти. Пробует вслед за Достоевским вести «Дневник писательницы».

Но основная ее специальность, конечно, – театральная рецензия. Она откликается на балеты, оперы, выступления кафешантанных певичек, но чаще всего объект ее интереса – драматические спектакли на двух главных петербургских сценах – в Александринском и Суворинском театрах.

И видно, как она по театру скучает, как ревнует к зрительскому успеху тогдашних звезд, которых воспринимает как незаслуженно удачливых соперниц.

Вот о царице Александринки Марии Гавриловне Савиной: «Госпоже Савиной, наверное, надоело играть все ту же даму в разных туалетах, дайте же ей что-то новое, дайте развернуться ее гибкому таланту, не заставляйте изображать те же чувства и страдания… Она не считается с электричеством, гримируясь слишком скупо. От яркого освещения ее лицо кажется иногда серым, и совершенно не подведенные глаза как-то исчезают, когда лучи рампы падают на них в упор».

Вот о сопернице Савиной Вере Комиссаржевской: «Полное отсутствие шика, полное неумение подобрать прическу и костюм к лицу, – как тут сыграть блестящих очаровательниц».

А так она отзывается об инженю Суворинского театра Лидии Яворской: «На поприще капризных кокеток, увлекающих, но не увлекающихся в ролях, требующих не глубокой страсти, а только вспышек чувств, у госпожи Яворской соперниц нет и быть не может».

Шабельская пишет многословно, не справляется с композицией, начинает мысль и не заканчивает ее. Но «Народ» не «Новое время», редактировать ее некому. Эта газета – ее игрушка.

Суворин, работать у которого после переезда в Петербург она перестала, записал в дневнике: «В течение нескольких лет она стала богатой, разъезжает в каретах, нанимает дом-особняк и дает фестивали, в течение которых к ней приезжают курьеры. Она раздает места и способствует предприятиям».

За пределами Петербурга Ковалевский, не стесняясь, называл Шабельскую супругой.

Из мемуаров барона Врангеля: «В Сочи мне швейцар доложил, что приехал “генерал” Ковалевский с супругою…

Я пошел на пляж искупаться… Недалеко от меня плавала немолодая женщина. Немного позже, уже в гостинице, мы опять встретились. Женщина оказалась известной антрепренершей Шабельской, которую швейцар и назвал “супругой“ Ковалевского… Завтракать Владимир Иванович явился… не один, а с “супругою“. Говорить о делах “супруга“ нам, конечно, не дала. Трещала без умолку».

Там же, в Сочи, Ковалевский подарил Шабельской 28 десятин земли и взял с нее вексель, то есть долговое обязательство, в 15 тысяч. Шабельская недолго думая продала землю за 30.

К Шабельской идут за чинами, за разрешением на создание промышленных предприятий, орденами и почетными званиями. Владимир Ковалевский курирует Политехнический институт в Петербурге, поэтому среди просителей преобладают мамаши с гимназистами. Все хотят стать студентами бесплатно, за казенный счет. Она беззастенчиво пользуется влиянием Владимира Ивановича. Ей перепадают и деньги, и дорогие подарки.

Из петербургских газет: «Госпожа Шабельская не профессор, но она лучше любого ученого определяет молодых людей в учебные заведения. Всем известно, что легче выйти из полицейского участка, чем попасть, например, в Петербургский политехнический институт, но стоит госпоже Шабельской сказать слово своему другу, как тот “просит“ о приеме талантливого юноши».

Елизавета Александровна упивается неожиданной властью. Столько лет она скиталась и страдала, а теперь вдруг такое влияние. Журналистика ее больше не увлекает: газету никто не читает. В Петербурге у «Народа» существует презрительная кличка «Урод». Помимо «важных дел Ковалевского» Шабельская решает осуществить давнюю мечту – вернуться в театр. Правда, теперь она уже не в том положении, чтобы проситься в труппы.

В 1900 году Елизавета Александровна Шабельская арендовала театр и сад на Офицерской улице. Елизавета Александровна гордо назвала свой театр «Петербургским» и стала его антрепренершей, проще говоря, владелицей и директором. Конкурент, купец Тумпаков, давал за театр на Офицерской больше Шабельской, но хозяин уступил влиятельной даме. Алексей Суворин, заметно охладевший к своей недавней конфидентке, ехидно отметил: «Она сняла за 25 тысяч, а Тумпаков предлагал 30 тысяч. Директор дома говорил, что непременно отдаст Шабельской, потому что она с шестью министрами чуть ли не в связи. Ковалевский в этой бабе роет себе могилу».

Но Ковалевский пока никакой опасности не видит. Напротив, всячески помогает своей возлюбленной обрастать нужными и полезными связями, рекомендуя Елизавету Александровну как «все равно себя самого». Шабельская с головой уходит в организацию театра.

У сада, который наняла Шабельская, была история. Еще в 1793 году там устраивали маскарады и танцы. В первой половине XIX века на Офицерской, 14 развлекались в основном жители соседней Коломны, зато к концу века место «облагородили», и туда потянулась «золотая молодежь». По имени владельца, купца Демидова, сад иронично называли «Демидрон».