— Та все знают, падлы, — признался монстрик и в очередной раз испортил воздух — видать, были, с такой-то еды, проблемы с желудком. И вдруг оскалился, что должно было изображать улыбку, и ударил себя костистым кулачком в грудь: — Да это ж я и есть!

— Не слушай его, пацан! — раздался звонкий женский голос сбоку-сзади. Как ужаленный, Мэтхен обернулся. До сих пор у него не укладывалось в голове, что среди мутантов есть женщины (или, тогда уж, самки?) и даже дети. Как-то это не вязалось с тем, что было известно о жителях Зоны — кошмарных мутантах, можно сказать, исчадиях ада, как проповедовали падре и пресвитеры всевозможных конфессий. Хотя, раз они до сих пор не вымерли, так и должно быть. Но умом можно понимать сколько угодно. Вбитые в голову представления так просто не сдаются.

Выходит, есть женщины в Подкуполье! Да какие! Мэтхен невольно залюбовался, поражаясь, что может сотворить бабка-мутация.

Невысокая, лет пятнадцати, по меркам Забарьерья (это значит, на самом деле ей лет пять-шесть). Взрослеют мутанты быстро, правда, стареют и умирают — тоже; редко кому удаётся дожить до тридцати, и уж совсем долгожителями считаются сорокалетние. Грудь уже оформилась и манит мужские взгляды. Большие, выразительные глаза, задорный курносый носик, полные, с явным намёком на чувственность, губы. Год-два — и будет настоящая красавица, даже по забарьерным меркам. И никаких четырёх глаз, клювов, трёх рук и семи ног с ластами, к которым Мэтхен уже успел привыкнуть. Обычная девчонка, которую назвать мутантом не повернётся язык. Если бы не…

Странность заключалась в другом: казалось, вся она — не из живой плоти, а из мягких и тёплых, но — металлов. Волосы, с которых ветер отряхнул пыль, казались тончайшей, и оттого мягкой и пушистой, медной проволокой. Сама кожа серо-стальная — будто из ожившей стали, или, может быть, даже титана? Интересно, а способен ли этот живой металл становиться прочным, как настоящий? Наверное, полезное свойство в Подкуполье, где опасностей и неудобств выше крыши.

Кожа лица светлее: она напоминает начищенный алюминий или серебро, а глаза, подвижные, как ртуть, сверкают червонным золотом. Полные, чувственные уже сейчас губы поблескивают строгой бронзой. То, чего модницы Забарьерья пытались добиться дорогими и модными помадами, девчонке досталось от природы. Получается, бабка-мутация умеет не только отнимать. Тут, в Подкуполье, быстро привыкаешь ко всему — но не к такому же! Ну, ладно — огромный разумный осьминог и наделённый сверх-интеллектом Отшельник. Но такое…

— Пурзиденты у нас главные, — произнесла девушка, напомнив Мэтхену его вопрос. Зашевелился, пытаясь отползти, Смрадек, волны густой вони с головой накрыли Эрхарда. Проклятье, лучше б этот урод не шевелился! — Ну, то есть Двуглавый Борис. Только они уже у краника были… Им с утра можно, пры… привилея такая.

— Тебя как звать-то, красавица? — просто чтобы она хоть чуть-чуть задержалась, прежде, чем растает за пеленой смога, спросил Мэтхен.

Девчонка смутилась от комплимента — похоже, её ими не баловали. Щёки сменили цвет на свинцово-серый — наверное, так она краснела. И произнесла откровенно неприличную кличку. Для этой красавицы кличка, по мнению Мэтхена, была оскорблением и вызовом.

— Давай я буду тебя называть Эири, — произнёс он первое слово, которое пришло в голову. А что, красивое имя, оригинальное даже… — Хорошо?

— Э-и-ри, — по слогам протянула новонаречённая, словно пробуя новое имя на вкус. — А что, мне нравится. Ну, мне пора. Пурзиденты вон там, у барака с краниками.

«Что за краники?» — подумал Мэтхен. Но находиться рядом со Смрадеком было выше его сил. Не хотелось даже распускать руки, тем более и когти на каждом из шести пальцев внушали уважение. Лишь бы не увязался следом, только бы остался здесь и дрых, переваривая свою ворону. Мэтхен лишний раз пожелал всех бед разом всем, кто засунул его в эту дыру: от донёсшего соибовцам ректора и судей, знавших приговор ещё до начала следствия, до капитана Хэя и перестрелявших остальных изгнанников «туристов». Странно, но на самих обитателей Зоны злоба не распространялась. Даже на этого. Даже когда за спиной, пока можно было слышать, раздалось сиплое бормотание:

— Брезгуют, ишь ты, стариной Смрадеком брезгуют, каз-злы! Ну, я вам всем покажу! Все подохнете, уроды, все копыта откинете, ласты склеите и прижмуритесь в этой заднице! А я раскопаю вас и сожру, так вот! Не спрячете, падла, всё раскопаю! Пока никто не видит, жрать буду, и то не сразу, подожду, когда отлежится в отвале, подтухнет… Протухшее мяско, оно помягче, да и как наешься, всё пофиг становится… А я буду жрать вас: пожрал — нагадил, пожрал — нагадил… Вот и тебя попробую, ишь, правильный, падла, какой… Старина Смрадек вам всем, падлы, глаз на задницу натянет!

Встреча с трупоедом выбила Мэтхена из колеи. Он лишний раз вспомнил, что между ним, жителем благополучного Забарьерья, и существами, выживающими в Зоне — бездна. Только одно, наверное, у них общее: и те, и другие хотят жить. По возможности — жить хорошо. Правда, между этими «хорошо» тоже пропасть.

Постепенно утренний сумрак переходил в бледное подобие дня, улицы больше не были пустынны. Из развалин и хижин выходили бледные, пошатывающиеся мужички и бабы. Потухшие глаза, руки, держащиеся за головы (и с пальцами, и с клешнями, и со здоровенными, равной с пальцами длины, острыми когтями, даже со щупальцами), неуверенная походка — всё говорило о невыносимых похмельных муках. Мэтхен представлял, что они чувствуют: сам глушил с однокурсниками портвейн и дешёвый коньяк после сессий, а уж как диплом магистра обмывали, до сих пор с ужасом вспоминается. Вечером, после смены, они поправятся, но пока надо на завод. Они, похоже, и сами не знали, зачем — но привычка, вторая натура…

Опять же, того, кто шёл к краникам, не отработав смену, могли и поколотить: не потому, что завидовали, а потому, что так заведено. «Вот это и есть традиционное общество, — подумал Мэтхен. — Они, наверное, и пьют потому, что традиция такая».

Имелось лишь одно исключение… Точнее, два… Ещё точнее, два в одном.

— Почему, ик, шляемся, падла? — громкий ор заставил Мэтхена вздрогнуть, чуть ли не подпрыгнуть. На плечо упала тяжёлая мохнатая лапа, пахнуло мощным перегаром, псиной и мочой. Прозвучал второй голос, тембром пониже и посолиднее. — Почему, ик, не на работе?!