Снова спросить, почему мы здесь? Это все равно, что спросить: «О чем ты сейчас думаешь?». Ответ будет дан, но не такой, какого он внутренне ждал.

— Поживи здесь несколько дней, — сказала она, протирая темно-фиолетовую стойку салфеткой.

— Зачем?

— Это же лучше, чем шляться по подворотням. Разве нет?

— Наверное, — вынужден был согласиться он, потому что перспектива триумфального побега под названием «всем назло» несколько померкла и уже не манила своей яростной самоотреченностью. Поздняя осень, как злая мачеха, то и дело раздражалась холодными дождями и пронзительным ветром.

— Когда мне хочется побыть одной, я приезжаю сюда на целый день, — сказала она, снова придвигая к себе кружку с чаем.

— И часто это у тебя? — попытался пошутить Ник, но она не ответила улыбкой.

— Время от времени. Мама с папой называют это «краткосрочным отгулом».

— Родаки не боятся отпускать?

— Привыкли. Говорят, что иногда просто устают мне возражать. Так вот, я тут гуляю, читаю, дышу свежим воздухом и думаю. А потом приезжаю домой и рассказываю, о чем хочу рассказать.

— Я бы так не смог, — покачал он головой.

— А ты пробовал?

— Нет.

— Тогда попробуй. Если что-то хочешь сделать, иногда об этом полезно сначала подумать.

— А о чем мне думать? — моментально взъерошился он, уже пытаясь найти в ее словах подвох.

— Разве не о чем? Совсем, совсем не о чем? — пристально, так пристально, как никогда раньше, взглянула она ему в глаза.

«Плюнуть и уйти! — вспыхнуло в нем сердитое. — Послать все! И ее…»

Нельзя! Удрать нельзя, потому что выглядеть это будет по-мальчишески.

И почему он дал себя увезти?! Почему пошел за ней?

— Вот потому мне и кажется, что тебе тоже надо побыть одному, — сказала Вера. — Одному, понимаешь?

Он взглянул на нее исподлобья и снова промолчал.

— Не куксись, пожалуйста, — неожиданно улыбнулась она, протянула руку и взъерошила его волосы.

В тот же миг все тело Кольки охватила волна нервных покалываний. Он все отдал бы за то, чтобы рука ее еще задержалась в волосах. Вдохнуть боялся, лишь бы все не разрушить. Отчего так?

— Я матери твоей звонить не буду. Сам позвонишь. Обязательно позвонишь. И не дури больше.

— Вер…

— Что? — тепло отозвалась она, отпивая чай из своей кружки.

— Зачем ты все это делаешь?

— Я еще ничего не сделала. Но сделаю, если опять будешь вести себя, как дурак. — Вера на секунду задумалась и добавила: — Прибью, наверное. И закопаю в лесу. Чтобы не мучился. И других не мучил.

«ДУМАЕТ! — с восторгом завопило все внутри него. — ОБО МНЕ!»

— Я тебя мучаю?

Какие корявые, бесстыдно-прямолинейные слова! Не надо их! Но как без них? И куда от них деться?

— Меня в том числе. Только не воображай, пожалуйста, что я из-за тебя ночей не сплю. Сплю. И очень даже хорошо.

А ВСЕ РАВНО ДУМАЕТ!

— Мне мать твою жалко. Мама у тебя хорошая.

— Это она при тебе хорошая. А если что не так, может и врезать чем-нибудь.

— Заслужил, значит. Ведь заслужил?

— Может быть. Только я все равно не вернусь. Она еще, наверное, не знает, что я сделал…

— Не знаю, что ты там сделал, только не надо изображать из себя мальчика, который думает, будто спрячется под столом и все о нем забудут. Не забудут, не обольщайся. Ладно. Не хочу сейчас говорить ни о чем. Ты сам обо всем хорошенько подумай пару деньков. Просто подумай.

Она натянула вязаную шапочку и подвинула ему свою кружку.

— Помой потом. Не устраивай тут свинарник. Спать можешь на диване или наверху. Как хочешь. В доме много книг. Я знаю, ты, конечно, не член общества книголюбов, но других развлечений тут нет. Ни телевизора, ни радио, ни магнитофона, ни компьютера.

— Что?!

— То! Летом мы здесь отдыхаем. Телевизор только мешает. Иногда мы сидим и просто слушаем сверчков.

— Вы ненормальные!

— И это говорит человек, примчавшийся ко мне в одном свитере и расшнурованных сапогах?

— Точно говорю!

— Тогда добро пожаловать в наш клуб. Вполне может быть, что ты здесь из-за своего свитера. Мне нравятся решительные и сумасшедшие.

Вера пятилась до тех пор, пока не оказалась у двери.

— Все, Ник. Хороших тебе мыслей, как говорил уважаемый мистер Стивен Кинг. Пока.