Нет, разумеется, некоторые трудности в общении у них и прежде случались иногда. Если Мишка, к примеру, что-нибудь где-нибудь заковыристое вычитает да собственными прихотливыми размышлениями разукрасит, и засвербит ему с женой поделиться. А у той в данный момент мыслительный аппарат, наоборот, грубой прозой повседневного быта перегружен либо тактическими соображениями на ближайший рабочий день.

И разговор, мягко говоря, не получался. Но ведь не каждый день у Мишки свербило, а порой, посвербив, к вечеру отпускало, Мария с работы придет — а у него уж потребности в диспуте нет. И два часа непрерывного телевидения в соседней комнате он стойко переносил, ибо за долгую жизнь смирился и привык, что «телевизер» для жены — авторитет почти незыблемый, а муж со своими вечными закидонами — более чем сомнительный. С «телевизером», как и с начальством, не поспоришь, с детьми взрослыми не хочется, а Мишка — единственная такого рода «отдушина». В связи с чем он даже сказал как-то: «Ты всю жизнь изменяешь мне с „телевизером“, и лишь поэтому не изменяешь с другими». Но и это прозвучало тогда почти невинной шуткой, каких у него всегда наготове штуки две-три.

А тут начал, как говорится, прискребаться. Заявления делать. Идет, например, в туалет по малой нужде, перед телевизором на минуту остановится, приглядится и: «Да выключи ты этот ящик хоть на минутку — весь день в доме гангстеры, менты, потаскухи всех сортов, придурки разные, ведь совершенно посторонние люди!»

Она выключит, но сразу насупится, нахохлится, обидится, следовательно. И самому Мишке делается от этого сразу кисло.

Но на другой день — опять. По нужде идет, а там — очередная реклама. Например: «А давайте тоже на юг махнем!» — это одна молоденькая актрисуля, вся в белом, другим точно таким же говорит. Другая же ей с возмущением якобы отвечает: «Кто ж нас отпустит, мы же зубы!»

И у Мишки сразу — неотложная забота: «Вот и наша Валерка, внученька дорогая, на артистку поступать хочет. Не приведи бог, поступит, выучится и будет играть роль коренного зуба в идиотской пьеске про „Blend-a-med“, позорища все не оберемся, в проститутки — и то не так…»

А Мария, конечно, сразу — яростно спорить. Хотя, вообще-то, и сама далеко не в восторге от внезапно пробудившегося внучкиного призвания, у самой вся душа изболелась.

А дальше — больше. Уже иной раз зайдет кто-нибудь из родни, а они не разговаривают. Неслыханное дело, да и просто — срамота. И Мишка сделал вывод. Как подобает настоящему мужику в критической ситуации.

— Пойду на работу устраиваться. Тут в одном месте охранник требуется. И могут пенсионера взять. И даже, но тут, скорей всего, вранье, обещают неплохое жалованье.

— А я ни на какую работу не хочу. Хоть режь меня.

— Вполне понимаю. Тебе и не надо хотеть. Ты всю жизнь — уважаемый человек, шишка, можно сказать, тебе — в уборщицы или тот же ларек — себя не уважать. А мне — хоть куда. «Везде дорога», как молодому. Сдохну — тоже все скажут: «Туда и дорога!»

— Ну, тут ты, Мишка, врешь — не думаешь ведь так!

— Твоя правда — не думаю…

И устроился! И работа оказалась по всем статьям козырная: сутки — через трое, начальство — в большом городе, деньги хорошие — не каждый работяга столько имеет! И сразу Мишка бесповоротно решил: «Все, если не прогонят, погибну на боевом посту. Не завтра, само собой, а лет через …надцать, в своей охранницкой постели. А чтобы не выгнали, уши прижму — тише воды, ниже травы сделаюсь, начальству в глаза преданно буду глядеть и каблуками молодцевато щелкать, ибо „таперича — не то, что давеча“. Уж больно тошно — на одну-то пенсию да львиную долю времени с „баушкой“ наедине»…

А в это время и Аркадий Федорович тоже пенсию, пропорциональную его личному вкладу в экономику загнивавшего коммунизма, давно получал. Скудную, однако, если ее помножить да поделить на все соответствующие коэффициенты, вряд ли существенно уступающую тому итээровскому минимуму, на какой Аркашка всю предыдущую жизнь «ни в чем себе не отказывал».

Конечно, он, как и большинство пенсионеров, постоянно ныл и на антинародную власть ворчал, хотя, по обыкновению, не громко и только в окружении надежных родных людей, но в целом, при его привычно скромных запросах, на жизнь вполне хватало, ибо курил он всегда самое дешевое курево, еду покупал самую безрадостную, правда, хотя в больницу без крайней нужды не ходил, на таблетки тратился все больше. А еще Аркадий Федорович, как подобает порядочному старику, каждый месяц некоторую сумму в банк относил — на смерть.

И тут вдруг у Мишки, которому Аркадий Федорович опять сильно завидовал, открылась на службе вакансия. Охранник один во время дежурства копыта откинул.

Мишка сразу к Аркашке: «Пойдешь?» И тот: «Еще спрашиваешь!» Тут же братья на «жигу» Мишкину пали и — к начальству. И Мишка, чего Аркашка сроду за ним не замечал, — мелким бесом: мол, братан, мол, голову на отсечение даю, мол, безупречная трудовая биография, мол, средне-техническое и все такое. И Аркашку на хлебное место тут же взяли. Словно бы Мишкино ручательство впрямь чего-то стоило. Эта мысль, пожалуй, несколько зацепила самолюбие бывшего итээровца, но он, разумеется, оставил ее при себе.

Так и стали они впервые в жизни «напарниками». Именно «напарниками», потому что охранный наряд поста из двух человек, согласно правилу, состоял, хотя, в сущности, тут и одному делать нечего — ценностей под охраной почти никаких, пес «московский сторожевой» Джека одними своими габаритами да внушительным басом не только всех потенциальных похитителей железного лома загодя распугивает — никто ж не знает, что нравом он сущий телок — но и смирных наркоманов, надеющихся без помех наширяться в закутке у высокого забора, шугает лучше всякого престарелого караульщика с «черемухой» и резиновой палкой.