Шрифт:
Конечно, она Шнуркова сразу шуганула. И тот, вылетев пулей, не слышал уже, как Витаха перед нею лебезил. Мол, смотри, какой я тебе рыбки наимал, мол, это всё Шнурок-провокатор виноват, он водки приволок, а я и не хотел, но у него, понимаешь, горе…
А Колёк вернулся домой, нажарил дочкам опять же картошки — эти сволочи, по счастью, кетчуп не тронули — собрал в мешок из-под сахара жалкие Зинины пожитки и, когда она слегка оклемалась да полезла обниматься, выпнул её в подъезд. Ничего, не подохнет. Повоет маленько под дверью да и пойдёт к кому-нибудь. Подружек такого же сорта по посёлку хватает. Не впервой бомжевать-то.
Наш лес
Сразу за гаражами начинается лес. Совсем он небольшой — менее километра вглубь, а дальше — угодья Уралниисхоза, и вширь километра три. В детстве моём и отрочестве это был чистейший бор, светлый, духовитый, хорошо проветриваемый, устланный понизу толстым и добротным половиком из палой хвои, почти не пробиваемым никакой травой. И весь наш городишко ходил в лес по грибы-ягоды, а поехать за тем же самым подальше да напластать побольше мало кто возможность имел. Конечно, грибного и ягодного разнообразия быть в таком лесу не могло, дело ограничивалось груздями, маслятами да земляникой, но зато добра этого бесплатного усердному сборщику вполне хватало для зимних заготовок.
А ещё всякий считал в порядке вещей отправиться в лес с топориком и без лишних формальностей принести оттуда несколько жердей для починки похилившегося забора, вязанку тычинок для того же самого. И почти каждый вёл себя в лесу по-хозяйски рачительно, мало кто рубил живое дерево ради названной цели, ибо хватало для этого мёртвых сосёнок, не выдержавших, по-видимому, естественной конкуренции. К тому же сухостоем рук в смоле не испачкаешь.
В значительной степени такое отношение к нашему лесусохраняется и по сей день. В части потребления. Но лес уже давно не тот — зарос малиной местами до полной непроходимости, иная сорная растительность, некогда бескомпромиссно подавляемая господствующей фауной, получив тут сперва вид на жительство, обрела тихой сапой полноценное гражданство. Да ещё садоводы, которые в моём детстве единичными экземплярами встречались, а потом все поголовно, как с цепи спущенные, устремились в это дело, хвойную подстилку граблями содрали да на свои сотки увезли. Кто тележками, к автомобилям прицепляемыми, а кто и в рюкзаках. То есть в части рачительности отечественные наши переменысущественно раньше знаменитой нашей приватизации начались…
Какие уж тут грузди, если даже ёжики, водившиеся в изобилии, подчистую перевелись. И давно уж всерьёз никто не ходит сюда по грибы, земляника тоже почти исчезла, малины, правда, бывает навалом, но мало кто на неё зарится — мелкая, червивая. Тем более что хорошую садовую ягоду девать некуда…
Вечером, когда уже совсем стемнело, позвонил внук Иванушка.
— Дед, айда за ёлкой.
Это сосёнки, растущие в нашем лесу, накануне Нового года традиционно переименовываются в ёлки. За неимением настоящих.
— Ну, уж нет, Иванушка, для этого дела у тебя папа есть!
— Папа не хочет. Он на работе устал.
— А я, наоборот, только что компьютер включил, поработать хочу.
— Потом поработаешь, дед. Тебе ведь всё равно, когда работать. Можно и вообще не работать — не заругает никто.
— Так ведь и за ёлкой можно — потом. Новый год только через три дня…
— Ну-у, де-е-д!
— Да не выдумывай, Ванька! Приспичило, что ли?
— Приспичило!
А уже и слеза в голосе. Отец, небось, дрыхнет, и — никаких обид, а стоило мне заартачиться — пожалуйста. Потому что я, как объясняет моя дочь, «самое слабое звено».
— Ну, Иванушка, ну, давай завтра — днём, а то сейчас в потёмках мы ж не найдём красивую ёлку. За красивой-то надо далеко за гаражи идти, по сугробам, потому что красивые, которые были поблизости, давно все вырублены…
Бросил трубку. Отстал. Оставил деда в покое.
Та-а-к… На чём я остановился…
Однако рабочего настроя как не бывало. И на душе муторно. Нет, я, вероятно, поднатужась, собрав, как говорится, волю в кулак, мог бы попытаться перестать быть «самым слабым звеном». Но ведь — себе дороже…
Как-то прошлым летом приспичило Ваньке с приятелями строить наблюдательный пункт в развилке тополя. Попросил от сарая ключи, в двух словах нужду свою объяснив, что ж — дело серьёзное…
А соседские старушки, увидев, как стремительно уходят в дело мой пиломатериал и гвозди, припасённые ещё со времён социализма, хотели внука моего урезонить: «Вот дед-то тебе задаст!» На что он ответствовал им кратко и, пожалуй, не без некоторого презрения: «Дед — добрый…»
И вот ради того, чтобы не возникло у парня причин когда-либо пересмотреть данное убеждение, я, ребята, в лепёшку расшибусь. Ей-богу…
Выключаю компьютер. Звоню внуку.
— Пошли, Иванушка.
— За ёлкой?!
— За ёлкой, чёрт бы её подрал…
— Щас! Выходи тоже.
— Уже выхожу…
Живём-то мы друг от друга через три дома. Они — в пятиэтажке, мы с бабушкой — в хрущёбе о трёх этажах, зато у нас есть сарайка дощатая, где я ещё ножовку в потёмках на ощупь должен разыскать…
И пошли мы с Иванушкой сперва за гаражи, над которыми ещё парочка фонарей с прошлого века уцелела, а дальше по тропке, которая с незапамятных времён вьётся параллельно опушке и является у нас кратчайшим путём как в больницу, так и на погост. Внук то вперёд забежит и под ногами путается, то сзади на пятки наступает и за хлястик моего ватника держится, говорит, не умолкая, хотя обычно на слова скуп, как отец.