Под потолком змеились коммуникации.

Посреди зала красовались два облезлых железных чана, превращенных в цветочные горшки — если так можно назвать нечто размером со скромную клумбу.

В уголке у входа притулился на невысокой тумбочке персональный любимец Ключевского: бюст Ленина, выкрашенный черным. Краска осыпалась местами, обнажая белую гипсовую натуру вождя мирового пролетариата. Левый висок статуи, обращенный к стене, был проломлен. Не иначе, кто-то дал вождю по черепу в приступе пролетарского гнева. А может, просто уронили.

Короче говоря, обстановка на канале была творческая.

Завидев Ключевского, гости побежали к нему обниматься. Только адвокат остался на месте. Запустил руку в свой портфель, извлек бутылку коньяка и сказал через плечо:

— Ну-ка, мечи стаканы на стол.

— Погоди, сейчас будет скатерть, а то так уделаем…

— А мы разве не?..

— Ребята, — сказал Ключевский. — В городе пробки на девять баллов. Центр просто стоит. Места, куда можно легко добраться… Там шумно. А в правильное место, где не шумно, мы приедем часа через два. В общем, предлагаю начать прямо здесь, а дальше по обстоятельствам. Я подготовился. Что скажете? У нас тут все есть, уверяю.

— Главное, у нас есть мы, — сказал адвокат Страхов. — Пока еще. Надо ловить момент.

— И девчонки симпатичные, — сказал депутат Шугаев. — Надеюсь, ты не отправишь их по домам? Тем более пробки.

— Лично мне обстановка нравится, — сказал прогрессивный мыслитель Беленький. — Тут здорово. И от добра добра не ищут.

— Обстановка — внушает, — сказал трейдер Герасименко. — Я прямо родной завод вспомнил, чтоб ему ни дна ни покрышки.

— Вам разве не говорили?.. Это и есть завод. Кондитерская фабрика.

— Да знаем, знаем, девчонки твои все уши прожужжали, — усмехнулся Шугаев. — Они так гордятся… По-моему, даже обиделись, когда я не проявил особого восторга.

— Просто они, в отличие от нас, никогда не работали на заводе, — предположил Беленький. — Не знают, с чем это едят.

— Я не работал на заводе, — сообщил Страхов и со звонким чпоканьем выдернул пробку.

Подумал и добавил:

— Я работал с заводами. Это считается? И где стаканы, черт возьми?..

— Просто это кондитерская фабрика, — повторил Ключевский. — Девочки как представят, сколько тут делали вкусного… А вы скучные дядьки, начисто лишенные воображения. Да тут запах только в прошлом году окончательно выветрился! Вон те горшки — знаете что такое? Это чаны. Мы сейчас в шоколадном цеху. В чанах шоколад варили! Вы представьте!

— Производство-то вредное, — скучным голосом сказал Шугаев.

— Не вредное.

— А я тебе говорю — вредное.

— Это смотря в каком цеху.

— Производство вообще — дело вредное, — сказал Страхов, отодвигаясь от стола, на котором продюсер Аня и помреж Леночка расправляли скатерть. — Что гражданское, что уголовное…

— Чарли и шоколадная фабрика, — произнес Беленький нараспев и толкнул Ключевского в плечо. — Детские мечты, а?

— Да ну тебя, — сказал Ключевский.

— А вы обратили внимание, какой тут роскошный Лукич? — спросил Герасименко. — Черный! Мечта всей жизни. Интересно, кто его так…

— Покрасил?

— Долбанул по черепу.

— Уронили, наверное.

— Нет и еще раз нет, — заявил Беленький уверенно. — Я прямо вижу, как это было. Конец восьмидесятых. Перестройка и ускорение, журнал «Огонек», академик Сахаров выступает на съезде КПСС… И потомок врагов народа, пьяный вдупель пролетарий, врывается с кувалдой в партком шоколадной фабрики! И на глазах перепуганного секретаря, решившего, что вот и смерть его пришла, — хрясь!..

— Всегда говорил, что у тебя больное воображение, — сказал Шугаев и поежился.

— А вот и стаканы, наконец-то! — обрадовался Страхов.

— И колбаска! — обрадовался Герасименко.

— К столу, друзья, — сказал Ключевский.

Через час все были в дугу. Они пытались обсуждать какие-то серьезные вопросы, но это оказалось скучно. Гораздо важнее было вместе вспоминать. Наверное, повлияла обстановка. Стены шоколадного цеха будто подсказали: ловите момент, ребята. С кем еще поговорить про свою отчаянную молодость, сумасшедшие девяностые годы, как не с такими же! «А ты помнишь? Нет, а ты помнишь?»

Вскоре к столу подтянулись режиссер Митя и ведущий Дима.

— А девочки?.. — забеспокоился Шугаев.

Позвали и девочек.

К исходу второго часа разговоры приобрели смысл глубоко философский, а если хорошо прислушаться, отчасти даже метафизический.

— Впаривать бабушкам пылесосы по сто тыщ рублей — за это морду надо бить! — кричал Герасименко. — Я вообще не терплю в делах никакого обмана. Поэтому работаю с нефтью. Чистый бизнес: кроме документов — ничего. Ни у меня, ни у кого. Никто этой нефти в глаза не видывал. Только бумажки. Такая ролевая игра.