– И ему помешала Юля, – перебил Маринин.

– Да, помешала. Или вор и убийца – разные люди, – подвел итог Беркутов.

– Значит, Юлю могли убить ни за это? Кому помешала эта незаметная девочка, санитарка в больнице? – Аля удивленно посмотрела на Беркутова.

– Юлия Фурцева в недавнем прошлом профессиональная проститутка. И у нее был серьезный конфликт с одним влиятельным человеком, сын которого был в нее влюблен со школьных лет. Ее жестоко избили именно за связь с этим парнем. Избили подручные его отца. Юля, по сути дела, пряталась в этой квартире потому, что боялась, что оставили ее в живых случайно.

– А я думала, что ее ограбили…Она была такой замкнутой, первое время почти не выходила из комнаты.

– Да, она боялась. И, заявление на своего обидчика написала только недавно. Имя его – Василий Голод.

– Голод?!

– Аля, а это тот, что с твоим мужем?.. – Маринин вопросительно посмотрел на Алю.

– Наверное, пора все рассказать, – она перевела взгляд с Маринина на Беркутова.

Тот терпеливо ждал.

– Мой бывший муж совершил должностное преступление. И у меня есть тому доказательства. Егор, не спрашивайте меня, почему я молчала до сих пор. Молчала пятнадцать лет. У меня есть видеокассета, где мой муж получает деньги от Голода за то, что помог скрыться преступнику. Его имя – Гога Голадзе.

– Вы не путаете, Аля? Голадзе умер в тюрьме. Давно.

– Пятнадцать лет назад? Нет, он жив. Или был жив тогда. Мой муж, не знаю как, перевез его в клинику к известному пластическому хирургу Лазарю Войновичу, своему бывшему однокласснику. Дальше, понятно: новое лицо, новое имя…

– Войнович, Войнович…, – задумался Беркутов, – У него погибла молодая жена! Примерно тогда же.

– Да. Через два месяца после дня рождения нашей дочери, когда я случайно и сделала эту запись.

– У следствия были сомнения, что это самоубийство, но, ничего доказать не удалось. Машину, на которой она врезалась в бетонное заграждение моста, проверили, тормоза были в порядке. Свидетели утверждали, что сначала она ехала прямо по левой полосе, потом вдруг резко перестроилась вправо и буквально через несколько секунд уже ткнулась в бетон. Вскрытие показало только наличие не очень большой дозы алкоголя в крови.

– Я думаю, что ее устранили. Люди Голода. Она могла что-то узнать лишнее. Лилия всегда была жадной до денег…А мне она тогда намекала, что скоро у нее будет целое состояние и она, наконец, уйдет от Лазаря, за которого ее вынудили выйти родители. И вот, вместо денег и свободы…

– Аля, где сейчас видеокассета?

– Копия – у меня. А подлинник – на даче в Заречном. Я ее Нани на хранение отдала, а Бурову сказала, что положила в банковскую ячейку.

– Позвоните ей сейчас, пожалуйста.

Аля достала из кармана телефон и отошла в сторону.

– Егор, что это за мужик, Голод?

– Из спортсменов бывших. Чемпион по боксу. Начинал с охранного агентства, поднялся в девяностых. Что-то вовремя скупил, что-то так, силой отобрал. Греб все, что под руку попадало. И сумел удержаться. Не сидел ни разу, хотя свидетелем проходил по многим делам. Очень осторожен! И не жаден на взятки. Обложился юристами, не подобраться. Этот Гога Голадзе, как мы думали, покойный, его наставник по спорту, бывший армейский офицер. Его Голод опекал, как отца родного, уж очень горяч! Чуть что – нож к горлу. Однажды так и взяли его, над двумя трупами. Он, поняв, что на этот раз попал, попытался и себя…Умер в тюремной больнице. А сейчас оказалось, что жив! Если Алевтина ничего не путает.

– Не путаю, – сердито вставила Аля, подходя к мужчинам, – Нани на даче. Можно ехать прямо сейчас.

– Хорошо. Вы со мной? – он посмотрел на Алю и Маринина.

– Я только в школу позвоню, – ответила Алевтина.

Раков стоял в стороне и боялся подойти ближе к дому. Только завидев издалека толпу, он уже понял, что это случилось. То, чего он боялся: ситуация вышла из-под его контроля. Чертов Голод! Он подставляет его, не задумываясь. Или, наоборот, хорошо все продумав? «Что же там такое? Скорая, менты!» – он подошел поближе. «Твою мать! Юльку убили? Она одна молодая в нашем приюте!» – удивился он, подслушав разговор двух теток, – «Кому она, на хрен, сдалась? Собственно, у меня алиби. Я был у Голода. С самого утра», – успокоился он, все же направляясь к дому.

Его мнение – женщин должно держать подальше от бизнеса. И особенно тех, кто дорог. Так безопаснее.

Но, Милочку он удержать не мог. Однажды поняв по ее реплике, что она знает больше, чем показывает, Василий даже как-то обрадовался: он настолько к ней привык, что стал считать свое молчание чуть ли не обманом. И совестился, как нашкодивший пацан. А она все чувствовала, но вопросов не задавала. Мудро, понял он, когда однажды взял, да и выложил ей все про «проект» ее бывшего дружка. Как-то, вроде помимо своей воли получилось. А она только молча кивнула в середине его рассказа, когда он замолчал на секунду. Продолжай, мол, я слушаю. И так же молча дослушала до конца. Ничего не сказала, только покачала головой. «Ну!» – нетерпеливо поторопил он ее, так хотелось узнать ее мнение. «Я плохо знала Бориса, оказывается», – задумчиво произнесла она, словно расстроившись. «При чем здесь твой Борис! Я тебе о том, что там, в квартире происходит, рассказываю», – повысил голос он. «Подло это все, Вася! Низко, подло. Что ты еще от меня хочешь услышать?» Он, конечно, понял, о чем она. Но искренне недоумевал, почему это ее так задевает: людишки там, в квартире, бросовые. Что за них переживать? Пьянь Поляков, шлюха, тетка, сбежавшая от нормального мужика. Может только майор и заслуживает сочувствия. «Что, остановить уже ничего нельзя?» – задала она бесполезный вопрос. Он даже не ответил. «А что ты там говорил про эту женщину, которая во сне ходит? Ты мне дашь посмотреть отснятые материалы?» – она, наконец, заговорила о том, что интересовало и его.

Он посадил ее перед монитором и, когда она посмотрела собранные на один диск «сны», отдал ей и металлическую коробку, добытую Раковым. Она осторожно достала оттуда листы. А потом сложила все обратно и унесла к себе. «Я посмотрю внимательнее», – бросила она, уходя.

Больше пока они об этом не говорили. До сегодняшнего утра. Он ждал ее, пока она выйдет из душа. Ждал за накрытым к завтраку столом, намазывая себе и ей бутерброды мягким, одинаково любимым обоими, сыром. А поверх – икрой.