Потом Таню перевезли в отделение. У меня была одна палата отдельная, на одного человека, и я сказал, что такую тяжелую больную надо положить в эту палату для самых тяжелых.

Почему-то я стеснялся сказать, что это моя знакомая.

Почему?

То ли я нервничал, то ли совесть была нечиста... Сегодня я все делал правильно, честно, как умел. На работе я всегда стараюсь быть честным до конца. Я старался быть честным сам с собой, так сказать, в лечебном деле.

Но я вспомнил наши с Таней детские отношения. В те времена, когда создавались наши характеры, когда создавалась вся наша жизнь. Был ли я честен? Как пошла моя жизнь?

Почему-то Танина болезнь, вернее Танина травма, и ночь в ее палате заставили меня вспомнить не совсем, я бы сказал, уместное. Как будто я чувствовал какую-то вину.

А в чем, собственно, может быть вина? У нее жизнь сложилась нормально, у меня тоже хорошо. Травма... Ну травма — это дикая случайность. А то, что она попала ко мне в больницу, да в мое дежурство, да в мои руки — это и вовсе случайность из случайностей.

Я сам налаживал ей переливание крови, хотя можно было уже и не переливать — кровопотеря была восполнена, показатели пульса и давления были стабильны, в хороших пределах, гемоглобин тоже был на нормальных цифрах. В таких случаях мы обычно оставляем капельницу и делаем все, чтобы больной спал, и сами, если нет работы, стараемся отдыхать, а не мельтешить у постели больного. Даже если это знакомый.

Около трех часов ночи Таня проснулась. Я спросил, как она себя чувствует. Она ответила. Говорили по делу. Она меня не узнала, точно так же, как и я до этого: не потому, что не помнили или изменились мы очень, — просто в голову не приходило.

Хотя вполне естественно думать, что, заболев, любой из моих знакомых, даже случайно, может попасть ко мне.

Но это теория, а практически в голову не приходило.

Я был почему-то рад, что она меня не узнала. Утром-то она узнает.

А ночью все люди серы. Я был рад, я стеснялся, я вспоминал. Я вспоминал себя, ее, нашу любовь, моих друзей...

В мае, на пятом месяце нашего знакомства, я ей признался: пишу дневник. Каждый день она просила его почитать. И мне так хотелось это сделать! Как бы все легче было! Не надо бы и объясняться тогда. Я даже не представлял, как это можно сделать. (Я и сейчас это слабо представляю. Хоть я много раз влюблялся и даже любил много раз — по-моему, глупо думать, что любят лишь один раз в жизни, — но сакраментальную фразу произнести никогда не мог.)

И теперь только я понимаю, что дневник писался с тайной мыслью, даже от себя спрятанной, показать его ей.

Пока мужчина до чего-нибудь додумается, женщина уже это почувствует. Обманывать себя мы начинаем с самого детства. Впрочем, правильно ли обобщение — мы? Может, только я. Вообще я давно заметил: как начинаешь обобщать, так и ошибаешься; пожалуй, не стоит никогда обобщать.

Передачу дневника я обставил помпезно и сделал это в день своего рождения.

Следующая встреча на бульваре, на скамейке.

— И ты все это думал?

Молчу.

— И ты все это переживал?

Молчу.

А сам пою внутри. Мне кажется, что все в порядке. Судя по тону.

— Ты знаешь, я весь день сидела на окошке и все думала: люблю я тебя или нет?

Мычу. Потому что не знаю, что говорить в этих случаях, а молчать, понимаю, нельзя.

— Я не уверена, что люблю тебя. Во всяком случае, так же, как ты.

Молчу и мычу.

Ну вот, тут-то бы и обнять. А как? Не знаю. То есть технологию знаю — психологию не знаю.

Какая чудовищная, чудесная беспомощность!

Ничего не помню. Помню только, что долго мы еще сидели на этой лавочке. Голова ее лежала на моем плече. Я обнимал ее за плечи!

Обнимал!

Рука висела над ее плечами. Я боялся как следует дотронуться. И рука мне казалась защищающим ее шатром. Все мне было так ясно тогда!

А потом (через много дней) мы целовались, целовались... Целых два года целовались. Я про стихи все узнал и про Блока. И в консерваторию ходили.

Дневник я больше никогда не вел (пришпоривать, по-видимому, надо лишь детскую неповторимо трусливую любовь).

И ссорились часто. Часто из-за ребят. Я начинал хвастаться ими. Я говорил, что это все мои друзья. А она говорила, что этого не может быть. Друг может быть один. Ну два. А семь! Семерых друзей сразу настоящих быть не может.

Она, конечно, права была. Но только так вот, всемером, мы и до сего дня. И все друзья. Двадцать один год уже. Все семь. Вот не бывает, а факт.

Часов в пять утра я вдруг подумал, что сейчас она проснется в здравом уме и меня узнает.