— Может, подождем еще пару дней? Пусть пройдет еще срок побольше после операции.

— Нет, увезем сейчас.

— Ну что ж. Воля ваша.

Я к нему сегодня и не захожу. Нет сил. Что мне сказать ему на прощание?

Упросил зава — пусть поговорит напоследок. Пусть эта тяжесть будет на нем.

Он пошел...

Через год пришел ко мне на контроль высокий, здоровый детина. Это был Соловьев! Я всегда видел его только лежащим в постели. Не думал, что он такой высокий. Рядом стояла жена.

— Вы меня похоронили, доктор?

— Бе-бе-бе, — что-то лепетал я бодренькое.

— А мы ему теперь все рассказали,— говорит жена.

(Это она зря. Мало ли что будет дальше? Но раз сказали — карты на стол.)

— Ну, Спиридоныч, — один на миллион. Умом даже не обоймешь! (Иногда в таких случаях любят говорить: «Сто тысяч выиграл». Хм.)

— Чем-нибудь лечили его? — это я к жене.

— Да нет. Только морфий кололи. От всего отказались. А он стал лучшеть, лучшеть. Правда, инвалидность ему дали, первую группу.

— Я и пришел поэтому к вам. Снимите с меня инвалидность. Я ж работать хочу. А меня не берут.

(Как же я сниму? Ведь у нас подтверждено микроскопом — рак. Может, на вторую переведут. Надо поговорить с начальством.)

— Видал! Тебя Соловьев искал.

— Не говори. Видал. Вот петрушка-то. Ты что-нибудь понимаешь?

— Да что ж понимать? Бывает.

— Значит, все-таки иногда он проходит...

Что же там бывает внутри, при этом раке? Совсем внутри?

1965 г.

Ей было восемьдесят пять лет. Она лежала на кровати грузная, большая. Из-за болей не могла лежать спокойно. Ворочалась. А кровать под ней угрожающе скрипела.

Конечно, ее надо оперировать. Надо бы с кем-нибудь посоветоваться. Моего шефа сегодня нет. А самому решиться боязно. Восемьдесят пять лет! Придется обращаться за помощью. Пойду к Андрею Алексеевичу — это профессор из соседнего отделения.

Как неохота обращаться к нему! Но придется.

Сегодня я был с ним на обходе. Первый раз. Интересно. Он любит, когда его сопровождает много народу. На обходе долго и внимательно осматривает, и ощупывает, и выслушивает, и выстукивает каждого больного. Досконально и всесторонне.

Почти около каждого напоминал, что молодые должны перенимать опыт старших. Лейтмотив обхода — идите рядом, смотрите, набирайтесь опыта.

У одной постели во время обхода он вдруг замер. Внимательно посмотрел на больную. Постоял, помолчал.

— Морфий делали?

— Да, — почти шепотом ответил только что пришедший в клинику и уже обалдевший от удивления молодой врач.

— Я сразу это увидел! Серый оттенок губ... Вот ходите больше на обходы со старшими. Смотрите! Перенимайте опыт наш, пока мы живы.

Все замерли, перенимая опыт. Уставились на губы больной. Я тоже.

Все потрясены — ни одна, даже самая пустячная деталь не ускользнет от него. Колдун, ведун, чародей — насквозь все видит. А больные!..

А я вспомнил: он через заведующего отделением сам ей морфий назначил.

И говорит все так сложно чрезвычайно. Шаман!

Некоторым больным это нравится.

Иду к нему. Докладываю.

— Когда возникла у нее вся эта картина?

— ...

— Угу. Восемьдесят пять лет! Ай-я-яй! Идем в палату.

Больную осмотрел тщательно. Прежде всего живот. Затем все остальное. Послушал сердце.

— Да-а. Оперироваться надо, милая. Больше ничего поделать нельзя. Видите, консервативные меры, принимаемые нами, эффекта не дали.

— Ну что ж, оперируйте.

Вышли с ним в коридор. Он тоже немножко огорошен возрастом. Но мы единодушны — другого выхода, кроме операции, нет.

— Как предполагаете вы оперировать ее? Местное или общее обезболивание? Я бы делал под местным.

— Да ведь анестезиологи сейчас считают, что чем тяжелее, чем старше больной, тем больше оснований для общего наркоза.

— Мы таких больных предпочитали, да и продолжаем предпочитать, оперировать под местным обезболиванием. Считаем, что общий более вреден. Всегда предпочитаем местную анестезию.