Все же приятно вставать не в семь часов.

Благослови, господи, цивилизацию. Как бы обходились люди без телефонов? У меня впечатление, что телефон вечен. Четко вижу питекантропа, говорящего по телефону. Шальной хулиган граф Роберт Парижский стоит в автомате. Сколько раз может позвонить телефон за час? Звонки редко приносят горестную весть.

— Здравствуй, дорогой!

— Привет, братишка!

— Что ты не звонишь никогда? Все в порядке. Вот немного она-то и приболела. Что ж, пришел врач из поликлиники. Ну, что он скажет? Выписал бюллетень. Специально не надо, но если зайдешь, я был бы рад.

Интеллигентный человек — «специально не надо». Сказал достаточно ясно. Я пойду не специально. Тупая психология — врач из поликлиники, что может сказать? А когда тот же самый врач приходит по вызову из платной поликлиники — это хорошо, этому верят. От врача поликлиники ждут бюллетень. Остальное не слушают. Приучают и врачей к этому. Не надо портить врачей поликлиники. Им и без того очень тяжело работать.

Помню, Бакулев рассказывал. Принимал он в поликлинике со студентами. Пришла женщина с мужем. Грудница. Надо сделать разрез. Что вы! Можно ли доверить! Поликлиника! Можно ли поверить! Поликлиника! Пойдем-ка лучше деньги заплатим — оно будет ощутимее и надежнее. А вечером Бакулев без студентов в платной поликлинике. Все то же самое. Деньги за прием. Отдельно за операцию. Все довольны. А потом врачей поликлиники ругают.

Не надо их портить!

Более благородно без денег — родственники или знакомые. Кто знает, какие они врачи. Но они свои. Им верить можно.

Телефон.

— Здорово, старик!

Голос бодрый. Напоминает разговор американских оптимистов из «Одноэтажной Америки». Сейчас будет хохотать, а потом выяснится, что жена больна.

— И температура есть. Я ближе к вечеру выйду. А ты что делаешь? Хотел поработать? Придется идти в магазин? Ну, помогай тебе бог. Ладно, до вечера.

И еще раз телефон. В будний день меня трудно поймать.

Ну и черт с ней, со статьей.

Весь день не просидишь. Пойду сейчас и пошатаюсь. Только вот позвоню кому-нибудь.

1963 г.

Где, когда и что началось, почему сегодня я сижу один, где мои любимые занятия, и почему я не занимаюсь ничем, что любил, а полюбил то, над чем когда-то смеялся? Впрочем, это, последнее, вполне ясно: не надо было смеяться ни над чем. Я наказан за мой смех над тем, что я не понимал, как бывают наказаны все, кто смеется над тем, чего не понимает, кто смеется над чем-то, что кто-то вовсе не считает предметом смеха. Я не любил свою работу, наверное. Я любил себя в своей работе.

Я вспоминаю, как однажды в темноте шел домой, шел и думал, что если бы на меня сейчас напали бандиты и потребовали у меня часы. (Кому сейчас нужны часы взамен бестрепетного существования? А может, именно, чтобы иметь существование трепетное?), как я одному дал бы по морде, а другому — в живот ногой, а от третьего просто убежал и спас бы свои часы.

Ах, эти комплексы слабого человека! Беспредметное думание затягивало и засасывало, и ни один человек не встретился на этом странном пути, пока в этой черной темноте, почему-то в нашем районе, мне не попался мой начальник.

Начальник шел быстро, он был элегантен, и даже в этой темноте было видно, как светло улыбается он, наверное думая о чем-то хорошем, идя откуда-то от чего-то или от кого-то светлого.

Я не стал спрашивать, откуда он и почему в моем районе: он начальник, и он — всегда в моем районе...

— Проводи меня до такси. — Мы пошли, и я сбил его быстрый ход. — Ты что так медленно идешь? О чем думаешь?

Я стал рассказывать, как я здесь шел, и никого вокруг не было, и как ко мне подошли трое, и как потребовали от меня часы, и как одному я дал рукой по морде, другому — в живот ногой, а от третьего убежал, но не отдал свои часы.

И это не было враньем.

А что это было?

И мы посмеялись с начальником над тем, кому я дал в живот ногой, и над тем, у кого есть страх перед плохими людьми, и над людскими суевериями посмеялись заодно, и договорились с ним, что нечего нам бояться, ибо знаем, чего мы хотим, к чему стремимся, и знаем, как нам чего добиться, и помним всегда, что мы не подлецы.

А потом мы перешли к нашим делам в отделении и стали строить планы улучшения работы. Мы принимали решения с уверенностью людей, творивших хорошее для создания еще лучшего, уверовавших в свою абсолютную правоту.

— Надо людей держать в руках. Очень распустились, — сказал он.

— Да, и более всех Кашин, — охотно поддержал я. — Беспрерывно со своими рассуждениями вылезает на всех конференциях. Может, он прав иногда бывает, но ведь дела-то нет в результате. Получается сплошная говорильня, а порядка — никакого.

— Ну, он-то у меня в руках! У него на руках экзема бывает. Ежели он дальше так будет, надо намекнуть ему, что можно и из отделения попросить человека, кожа на руках у которого не соответствует светлому званию хирурга.