Надо было оставить портфель в раздевалке. Очень уж он тяжелый. Кажется, я совсем потерял способность рассуждать.

Надо зайти к Вальке в кабинет, пока я внизу.

— Валь, у меня что-то сердце болит. Наверно, стенокардия или инфаркт. Я пошел к Михаилу Григорьевичу. Ты подойди потом. Позвони после домой ко мне, ладно?

Естественно, что Валька заржала.

— Зайди,— говорит,— на обратном пути.

Теперь уже факт: стоит Михаилу Григорьевичу меня посмотреть, и все — мне с места не сойти. Прикует меня. В самом лучшем случае — три недели. Надо зайти в уборную.

Многое из того, что я тогда делал, понял значительно позже. По-видимому, это был почти полный мгновенный развал личности, во всяком случае, личности врача.

Терапевты долго подробно и обстоятельно меня ощупывали, ослушивали и остукивали. Я, почувствовав вдруг, что представляю «определенный академический интерес», стал понимать и всю свою значительность.

А боль становилась сильнее. Больно очень!

— Михаил Григорьевич! Ведь это не функциональные боли, да? Это же органика, раз такой шум.

— … Безусловно.

— По-видимому, это инфаркт, а?

— … Скорее всего. Мальчик мой, вам надо немедленно лечь. Ложитесь прямо на диван. Нет, нет, не надо раздеваться. Прямо так. До завтра так лежите. А завтра переведем в палату. Сейчас надо сделать понтопон с атропином. Туфли мы сейчас снимем.

Конечно, это инфаркт. Простой инфаркт. Если бы это был разрыв, я был бы уже на пути в морг. Особенно после всех моих экзерсизов. Коль скоро я после них жив, значит, буду жив и дальше.

Понтопон ни черта не помогает. Боли остаются. И в груди и в плече. А шума я сейчас сам не слышу. А они все слушают. Значит, трубкой он еще прослушивается. Сняли бы боли. Сколько же их можно терпеть? Уже около пяти часов болит.

И второй раз понтопон не помог.

И после горчичников болит.

Какая гадость эти пиявки на груди! Мерзость. Ненавижу их. И сам никому не назначаю. Они еще не присасываются. Глюкозой всю грудь смазали. Липко. Сначала пиявки были тонкими, противными черно-зелеными червячками. Присосались и стали расти, пухнуть, увеличиваться. Черный цвет стал отливать чем-то алым. Напьются крови и отвалятся. Все девять отвалились. Сорок пять минут сосали.

Все равно болит.

Третий укол.

Все равно болит.

Я ведь еще и не осознал толком, что со мной. А завтра утром меня уже может не быть. Буду не человек — вещь, табуретка.

Почему же мне не страшно? Нет страха смерти. Надо, чтоб мне принесли завтра что-нибудь почитать. Домой, старикам, пока звонить не надо. Они успеют узнать. Надо напомнить, чтоб не забыли поздравить Марата с днем рождения. О чем думать стал! Боли уменьшились, стало быть. Но все-таки болит. Если еще продлится час, я стану ныть. Я просто не выдержу. Уже восемь часов болит.

Если я заною, как работать с ними буду потом? Надо крепиться. А то ведь после хоть уходи с работы.

Лежать ужасно неудобно. Еще много дней придется так лежать на спине. А сколько, интересно, этих дней будет?

Быстро идет время. С одной стороны, оно, кажется, идет очень быстро, а с другой — так медленно...

Спать очень хочется.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А через двадцать минут проснулся, и болей не было. Только грудь болела, как после битья или тяжелой работы. Глубоко вздохнуть трудно. Но той боли не было. Шума не было. Хорошо. Много ли человеку надо?!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На второй день пришла главный врач. Говорит — не расстраивайтесь. Большие операции делать не будете. Аппендициты, грыжи будете делать.

Зараза!

А я делаю всякие.

1962 г.

Все. Хватит с меня. На кой мне все это нужно! На кой мне эта хирургия! Уйду в поликлинику. Буду ходить на работу к девяти, уходить в положенное время. Ночью спать спокойно. По вечерам ходить в гости, в театр. Сидеть дома с ребятами. До каких же еще пор мне мучиться! Вон сколько лет уже, а оперировать до сих пор еще так и не научился.

Ну все сделали. И оперировали вовремя. И операция прошла удачно, как мне казалось. Ну трудно было. Эх, если бы знать, что там точно не рак, а язва, я бы не делал такой большой операции. Какой-то ужас! Убрал бы меньше желудка, и теперь было бы все в порядке. А так мучайся, бегай по ночам в больницу. Хороший хирург сказал бы сразу, рак это или язва. Правда, в лаборатории тоже исследовали под микроскопом и тоже не уверены.

И вся жизнь в таких сомнениях. Сколько же можно сомневаться! Пока молод еще — сомнения интересны, а теперь...