— Ну покажите мне историю болезни. Я должен знать.

— Зачем?! У вас болезнь была не похожа на рак. Вы же читали. И зачем вы так хотите узнать? Я бы никогда не старался узнать, даже если бы у меня был, если бы я подозревал у себя рак. Наоборот, я давал бы возможность себя обманывать. Зачем мне это знать? Зачем! Неумолимая природа, которая всех нас обрекла на смерть, охранила нас от знания момента своей смерти. Общество, лишь как высшую меру наказания, объявляет срок и приблизительный момент наступления этого мгновения. При самом тяжелом грехе против этого общества или его членов. Зачем вам это надо? Вам и еще многим таким же, как вы, стремящимся к этому странному, убийственному знанию?

Михаил Николаевич сказал большую речь с необычной горячностью. Михаил Николаевич здесь, в своем кабинете, оказывается, не был похож на Михаила Николаевича в палате. Куда девались дежурные шуточки, ничего не значащая улыбочка? Все не то.

Но вся эта речь, волнение разбились, как комары о крыло какого-нибудь могучего авиалайнера.

— А я хочу!

— Вы что, верующий человек, которому надо обязательно исповедоваться, причаститься? Вы верите в загробную жизнь?

— Нет. Но я хочу знать!..

— Я даю вам честное слово — рака нет у вас. Я вам сейчас дам историю болезни, но вы ведь все равно не поверите. Я ж вижу. У вас что, есть в жизни дело какое-то, которое может быть и должно быть завершено? Которое необходимо завершить, дело жизни? Почему вы так хотите знать?! — Они оба уже крайне измучены разговором, но Михаил Николаевич не унимается: — Помните «Смерть Ивана Ильича»? Ему даже вера в бога не помогла. Он был в ужасе перед смертью. Поэтому мы не говорим никому. Но у вас-то все хорошо. Я вам сейчас покажу историю болезни, если вы никому не расскажете про это.

— Никому. Но я хочу знать.

— Подождите около ординаторской. Сейчас мы выйдем.

Больной вышел. Михаил Николаевич вытер платком лоб, закурил и сел на диван рядом с Александром Григорьевичем.

— Вот дела. Он, как снайпер, бил, этот больной. Сейчас он зациклился, все равно не поверит. Да не скажу, чтоб и я удачно выступал. Откуда ему знать, что я не ему это говорил?

Они вышли из кабинета и вместе с больным зашли в ординаторскую. Михаил Николаевич вытащил из стола историю болезни и отдал больному. Тот просмотрел ее всю, прочел внимательно анализ микроскопического исследования отрезанного желудка, вздохнул:

— Может, у вас есть еще одна история болезни. А это дубль для больных.

— Я и говорил, что вы не поверите. Неужели вы думаете, что у нас есть время писать еще и дубли? У вас все хорошо, но объясните мне, пожалуйста, зачем вам так надо знать? Мне это очень важно понять. Зачем?

— Да просто так! Ни за чем. Знать хочу.

— Ну а если бы рак оказался, что бы вы делали?

— Ничего. Знал бы.

— Вам что, завещание, может, надо написать?

— Нет.

— Тогда не понимаю. А я вот не хочу знать! Ну ладно, разбирайтесь с Александром Григорьевичем, а я пойду. Раздевалка, конечно, уже закрыта, я остался без пальто. Попрошу «Скорую», они меня до такси подкинут, а завтра в куртке приеду. Как думаешь, довезет меня «Скорая», возьмут?

— Конечно.

— Красиво будет: прямо из машины с крестом в машину с шашечками.

Ушел.

Не правда ли, ненормально: Александр Григорьевич за весь этот разговор ни разу не вставил ни одного слова, не подал реплики, ни разу не включился в разговор. Он смотрел в окно. Он листал какую-то книгу. Он вставал. Он садился. Это было, наверное, неправильное поведение, потому что больной мог подумать: «Александр Григорьевич не может врать, потому себя так и ведет».

В углу дивана думающим и некрасивым грифом сидел Александр Григорьевич и смотрел непонятным глазом вслед шефу и странным глазом — на больного.

— Идите. Мы вам сказали все. Идите.

А до этого разговора был разговор другой.

Когда они кончили операцию, Михаил Николаевич завел в кабинет Александра Григорьевича, запер дверь и начал:

— Саша, у меня в течение последнего месяца сильные боли в животе.

Александр Григорьевич открыл было рот, но Михаил Николаевич его остановил:

— Ты подожди. Послушай сначала. Боли носят характер редких приступов. Точной локализации они не дают. Временами вздувается живот. Бывает асимметричен.

— Куда вы клоните?

— Туда и клоню. Ты подожди. Сейчас признаки хронической непроходимости толстой кишки. Там какое-то препятствие.

— По полочкам раскладываешь?

— Вот именно. Давай вместе раскладывать. Это не колит. Какое может быть препятствие? При ощупывании ничего мне обнаружить не удалось. Опухоли я не прощупываю. Но самого себя, знаешь, как щупать!

— Можно сделать рентген толстого кишечника.

— Можно. Но зачем? Слушай дальше... Ты меня пощупай. Мне можешь ничего не говорить. Нащупаешь так нащупаешь. Что операция нужна — это и без рентгена ясно.