Он оглядывается и, наконец, видит на столе сухое, одетое в парадный костюм тело. Отец с закрытыми глазами и желтоватым будничным лицом выглядит просто спящим маленьким человечком.

Амантай недолго пристально вглядывается в родные черты. «Где же ты теперь, ата? Куда ты ушел?»

Он уже готов подойти, обнять отца, но кто-то сбоку трогает его за рукав. Он оборачивается. И видит, что перед ним стоит дядя Марат.

Много воды утекло с тех пор, как Амантай начинал у него самостоятельную жизнь. Сейчас дядя на пенсии. Новые люди теснят старую советскую номенклатуру. Дядя весь седой и сгорбленный. Но еще держится молодцом. Глаза его молодые и дерзкие выдают правду жизни – стареет и изнашивается только тело, душа остается всегда молода.

Он обнимает Амантая. И так они стоят с минуту. Откуда-то сбоку появляется мать. Она вся закутана в платок. Мягкая, полная, податливая. Амантай утопает в ее объятиях. И в слезах.

Подходят и старики. Среди них есть не только местные. Приехали седобородые и из других сел. Проводить в последний путь друга и товарища.

Что тут можно сказать в утешение? Ровным счетом ничего.

Уже через несколько минут на кухне у матери они пьют свой сладко-горький чай. И разговор, начавшийся с рассказа о последних днях отца, плавно перетекает на заботы и хлопоты. Дядя Марат выражает советскую точку зрения, которой придерживаются и товарищи отца – коммунисты.

– Я думаю, Турекула надо похоронить как партийного работника, по совести. Ведь это было дело его жизни. В красном гробу. Поставить памятник. Я уже заказал в столярном цехе.

Амантай, к которому он, в сущности, и обращается, отпивает горячий чай и по привычке согласно кивает – да, да. Он еще до конца не понимает, что его слово теперь решающее. Он старший в роду.

Но тихая, обычно молчаливая мать Бибигуль, хотя и не садится за стол к мужчинам, на этот раз неожиданно даже для него, сама вступает в разговор:

– Мулла сказал, что надо хоронить его по нашим мусульманским обычаям. Хоть он и был партийным секретарем, но он все равно был мусульманином. Обрезанным мусульманином! – добавляет для веса она.

– Какой еще мулла? – спрашивает ошеломленный сын. – Откуда у нас мулла? Их у нас сроду не было!

– А! – машет рукой дядя. – Объявился тут один самозванец. Народ мутит.

А мать снова добавляет:

– Не самозванец он. Уважаемый человек – твой одногодок, учился в параллельном классе. Может, помнишь его, Аманчик, Баймена Ермухамедова?

Амантай отыскивает в потайных кладовых памяти хлипкого, очкастого ботаника Баймена и удивляется.

– Как же он может быть муллой?

– А он ездил в медресе учиться. Читает Коран на арабском! – поясняет Бибигуль, подливая ему в китайскую пиалу горячий чай.

Итак, все ждут его слова. Со двора приходит младший братишка Еркен. Тоже почтительно присаживается на стульчик. На его молодом наивном лице с маленькими юношескими усиками написано неусыпное внимание.

Амантай вспоминает, как раньше, в старину, хоронили великих батыров и ханов – на высоком кургане. Чтобы мазар – надгробная постройка, была видна издалека. И воткнуто рядом копье с конским хвостом. Чтобы все, кто будет проезжать по степи, могли увидеть могилу. И если захотят, посетить, помянуть Турекула. Но он понимает, что так сегодня не получится. Время истекает. А у них все еще идет дискуссия.

Он уже готов согласиться на простой советский вариант, но в этот момент в комнату заходит мулла Баймен. Амантай смотрит на его тонкое с черной реденькой бороденкой лицо, на его зеленый халат, чалму, заглядывает в узкие щелочки черных глаз. А Баймен аккуратно кладет на подоконник завернутый в полотенце Коран. И здоровается за руку со всеми присутствующими. Он ни о чем не спорит, не дискуссирует. Он просто говорит:

– Сейчас будем делать обряд «фидия» – выкупа грехов. Кто будет принимать на себя грехи покойного?

Все близкие переглядываются друг с другом. Они впервые слышат о таком деле. Но спорить с муллой не решаются. Однако участвовать в таком деле – тоже.

В конце концов, грехи на себя берет дальний родственник по материнской линии дядя Берген. Один из тех стариков, что все это время охраняли покойника.

Приступают. Молодой мулла отнимает от возраста отца шестидесяти пяти лет двенадцать, то есть те годы, когда человек считается незрелым. И начинает читать молитвы. Отчитывать грехи. Он должен прочитать их пятьдесят три.

Обряд длится долго. Но все почтительно слушают, как распевной арабской вязью тянутся стихи Корана. Амантай даже начинает дремать во время этого действа. Он думает сквозь сонный туман, окутывающий его душу:

«Наверное, этот обряд не является мусульманским. По-моему, в Коране не сказано ничего о передаче грехов одного человека другому. Если я не ошибаюсь, то Ислам утверждает, что перед Богом каждый отвечает за свои поступки сам. Но не будешь же спорить тут до хрипоты, да еще на похоронах. Пусть делают, как хотят. Ведь все сегодня перемешалось в нашей жизни. И обряды и порядки. Есть еще и другая версия этого обряда. Дядя Берген сказал, что раньше к телу покойника прикладывали разноцветную веревку и приговаривали: “Разноцветная веревка, прими на себя все грехи этого человека. Какой, однако, вздор. Старое уходит на наших глазах, а новое еще не утвердилось”».