– Нет ни моего, ни твоего, но наше. Мы сами должны сделать то, что должны.

– Быть по сему, – сказал Игорь. – Бог выше крови.

Пришел к ним Руф Старый с дружиной, Гельмольд с дружиной и торками, Мстислав же не пришел, и стали они готовиться к большому походу.

Изяслав

Узнав о приближении дружин Изяслава-младшего и Игоря, киевляне сошлись на вече у Софии, и стали одни кричать: «Выдадим Изяслава», а другие: «Смерть Изяславу, от него наши беды».

– Что нам Изяслав? – сказал князь Осорьин. – Он монах.

– Изяслав умер для мира, – сказал Василий Киянин, архиепископ Киевский. – Не творите зла, братья.

Но те, кто требовал Изяславовой смерти, побежали к Федоровскому монастырю, волнуясь и крича.

– Поезжай и реши, – сказал великий князь Рябому Ангелу. – Это дело Божье.

Ангел с дружинниками верхами поскакали к монастырю, но в пути задержались из-за берендеев, бившихся у винных бочек.

Киевляне ворвались в церковь, где молился Изяслав.

– Господи, – сказал он, увидев людей с ножами и мечами, – воззри на смирение мое, на злую печаль и скорбь, постигшую меня. Помоги мне, чтобы, уповая на Тебя, я все стерпел.

Его ударили и выволокли из храма.

– Не убивайте, – сказал Изяслав, – все забыто, Бог сподобил меня принять схиму.

Подоспевшие дружинники окружили князя, а Рябой Ангел прикрыл его от толпы своим плащом и отвел во двор Просов.

– Не оставляй меня здесь, – сказал Изяслав. – Они придут и убьют меня.

– Бог тебе страж, князь, – сказал Рябой Ангел.

Когда он ушел, убийцы ворвались в Просов двор и убили Изяслава, а голову его воздели на копье, забив отрезанный член с яйцами ему в рот.

Борису принесли золотое кольцо с печатью, снятое с Изяславовой руки, и великий князь узнал кольцо и заплакал.

Борис

Три дня и три ночи безостановочно били тараны в киевские ворота. Над городом висели черные тучи, сулившие грозу, но Бог пока безмолвствовал.

Великий князь собрал дружинников и велел выступать, а сам пошел к Улите.

Она сидела у окна.

– Я слеп, но вижу, – сказал он. – А что видишь ты? Что там?

– Август, – сказала Улита. – Опять август.

– Волхв сказал мне, что смерть приму я от Бога, а не от руки человеческой, – сказал Борис. – Уходи, тебя выведут, ты еще родишь мне сына.

– Ты слеп, – сказала Улита. – Бог покинул нас.

Борис выхватил меч, но не смог сделать ни шагу: сапоги его прилипли к полу.

– Это Бог, – сказала Улита.

Борис вынул ноги из сапог и приблизился к ней.

– Загляни в мой рот, сука, – сказал он. – Видишь?

– Боже, – сказала Улита, заглянув, и заплакала.

Оставив ее на полу, босой Борис вышел на крыльцо. Он услышал, как с грохотом рухнули ворота и ревущий враг ворвался в город. Борис поднял меч над головой и страшно закричал, и в этот миг молния ударила в подъятый меч, облекла князя с головы до пят, и рухнул он, черный и горящий, и испустил дух, крича.

Аминь.

Ранней осенью 1583 года покрытые пылью всадники вымахнули из редкого перелеска, с ходу одолели мелкую ленивую речушку и вскачь поднялись на отлогий холм, с вершины которого открывался вид на стобашенный замок и притулившийся к нему городишко – россыпь изъеденных сыростью изб, тускло-золотые луковицы православных церквей и колко поблескивающие в свете заката кресты костелов.

– Дождемся утра? – спросил князь Борис.

– Ударим тотчас! – возразил Глеб.

И оба скинули длинные дорожные плащи, оставшись в островерхих шлемах и кольчугах, обтянутых холстом.

Князь Борис махнул рукой в железной перчатке, и сотня помчалась вниз – к беспечно раскинувшемуся городку, к храмам и замку, у ворот которого подремывали пьяненькие сторожа.

Чтобы сбить противника с толку, отряд братьев Осорьиных совершил дальний рейд в глубину Литвы, а уж оттуда двинулся к владениям князя Курбского, который, конечно же, никак не ожидал нападения с запада.

Обернутые ветошью конские копыта глухо стучали по сухой земле. Кони и всадники были серы от дорожной пыли. Горожане разбегались кто куда, с изумлением и страхом провожая бешено скакавший отряд взглядами из-за заборов: кто были эти безмолвные серые всадники? что им нужно в мирном городке? кто послал их? – как вдруг на перекрестке под ноги Борисова коня бросился юродивый с погремушкой, в грязном мешке, служившем ему одеждой, – бросился, что-то крича, с раскинутыми крестом руками, – и вот тогда-то и блеснула сталь: князь Борис ловким ударом снес юродивому голову, а мчавшийся следом Глеб тяжелой татарской саблей рассек его наполы.

– Русь! – дико закричал Борис. – Москва!

– Русь! – хрипло подхватили страшнолицые всадники, выхватывая сабли.

– Русь! Москва! – в ужасе завопили горожане, кидаясь кто в храмы, кто в поле за околицу, кто в подвалы и на чердаки.

В клубах серой пыли сотня с протяжными воплями, свистом и ревом, горяча храпящих коней, смела запоздало всполошившихся сторожей и ворвалась в замок.

– Занять восточные ворота!

Русские рассыпались по мощеному двору, разя направо и налево все живое, ворвались в кордегардию, двое рухнули наземь, сраженные мушкетными пулями, но стрелков тотчас достали копьями, – загромыхали по лестницам и узким коридорам…