Такое случается раз в жизни, и то не с каждым. Безумие, непохожее на счастье, острая страсть, замешенная на пустоте одиночества, – их чувства слились воедино, растворились друг в друге, время для Антона и Яны остановилось.

Лишь далеко за полночь, когда поленья уже рассыпались головешками, но еще рдели, источая тепло, она вдруг тихо произнесла:

– У тебя рана открылась.

Антон не хотел отпускать ее. Казалось – ускользнет, исчезнет, обернется сном.

– Пустяки.

– Шов разошелся. У меня есть игла и немного ниток. – Она встала, чувствуя себя легкой, как перышко. Мысли только о нем. Словно не было тяжелой, надорванной жизни, смерти, необъяснимого возрождения.

Если снова умрем, то вместе. В один день. В один миг. Она больше не ощущала обреченности в промелькнувших мыслях. Сознание словно переродилось.

Вернувшись, Яна присела, вытерла выступившую на его плече кровь. Ей не раз приходилось зашивать раны, но сейчас рука замерла, не в силах уверенным движением проколоть его кожу.

– Давай, ты чего? – Он улыбнулся тепло, ободряюще, так, что у Яны закружилась голова.

Она быстро, умело стянула края глубокого пореза.

– Антошка, что с нами будет?

Он долго молчал. Яна убрала иглу, нитки, прилегла рядом, прижалась к нему.

– Где мы? – спросил Антон.

– В Первом Мире, разумеется, – ответила она, не задумываясь.

– Первый Мир? Никогда не слышал о таком.

Яна обмерла, напряглась, с трудом делая вид, что все нормально.

Неужели предчувствие не обмануло?

И снова – иней на сердце, секунда напряженного отчуждения, оттенки состояний, – кажется, душа уже изранилась в кровь о туго натянутые нервы.

«Нет! Я не смогу еще раз потерять его! Откуда мне знать, как воздействует технология воскрешения на рассудок? Возможно, он просто забыл некоторые моменты прошлого? Он ведь только недавно очнулся и наверняка дезориентирован». Мысли неслись вихрем, сердце билось неровно и часто.

– Антошка. – Она заставила себя взглянуть в его глаза. – Как ты жил все эти годы?

Он обнял ее.

Го-Лоит с шипением сплел шеи. Наступил роковой момент. Сейчас все решится. Либо его план безупречно сработает, либо… – он замер в напряженном ожидании.

Антон не стал размениваться на слова. К чему, если им обоим вживлены модули технологической телепатии?

Яна невольно вздрогнула, когда образы из его рассудка коснулись ее сознания, затопили его.

В утреннем тумане все звуки слышатся особенно четко.

Солнце еще не взошло, царили мглистые сумерки, но Антошка уже проснулся, лежал на мягкой, ворсистой, удобной развилке ветвей, ощущая привычное покачивание бредущего дерева, слушая сонный шелест змееподобных трав, вдыхая терпкие запахи токсинов. На душе было спокойно. Он радовался новому дню, предвкушал скорую встречу с коричневым морем, затаив дыхание, мечтал, как сегодня будет бегать по рыжим песчаным отмелям, – ведь кочующий лес надолго останавливался вблизи побережья!

Взрослые постоянно о чем-то беспокоились, но десятилетнему мальчишке их тревоги непонятны.

Он вырос среди альбийских туманов, с первыми осознанными впечатлениями впитал красоту окружающей природы и простой уклад жизни. Тошнотворные для старших запахи воспринимались Антошкой как привычные ароматы, его ничуть не мутило от постоянного чавкающего шума, с которым корненоги бредущих деревьев пожирали змееподобное разнотравье.

Толстая ветвь над головой изогнулась, пружинисто дрогнула. Утренний туман тек густыми полосами, и мальчик не разглядел, кто спустился с наблюдательного яруса, зато отчетливо услышал голос старика Веба:

– Море километрах в десяти.

– Лес, как обычно, остановится на пару недель, – отозвался Глеб Стужин. – Придется попотеть, откапывая шлюз «Корпускула».

– Зря мы послушали корпов. – Старик надрывно закашлялся. – Анклаву тут не выжить.

– Сделанного не вернешь, командир. Думать надо было раньше, когда отступали из Солнечной системы. Здесь, по крайней мере, нас не найдут омни.

– Зато добьют токсины, – мрачно предрек Веб.

Антошка ничего не понял из их разговора. Да и не старался понять, ведь у мальчишки иные заботы. Ему не терпелось дождаться, когда восход солнца растопит туман, отпроситься у родителей и бегом к морю!

Море было светло-коричневым, мутным, прибрежный песок оранжево-искристым, теплым. Сюда не заползали змееподобные травы, здесь не ступали корненоги бредущих деревьев, и только кистеперые рыбы неуклюже выбирались из воды, чтобы погреться на солнышке, да огромные панцирные многоножки шустро сновали по пляжу, оставляя в песке бесчисленные запутанные следы.

Кочующий лес остановился вдалеке. Деревья никогда не подходили близко к кромке соленой воды, не пересекали неровной линии, где оканчивалось шипящее многотравье и начинались рыжие прибрежные дюны.