– Кейрен, дорогой, – ровный голос матушки отвлек, – о чем ты задумался?

– О делах, мама.

– Ты слишком много работаешь…

– Боюсь, – он позволил себе усмехнуться, – работаю я недостаточно.

…ему так и не удалось выяснить имя подменыша. Дагеротип, спрятанный под столешницей, мешал сосредоточиться на других делах. И Кейрен постоянно думал о человеке, который взял на себя вину Войтеха. Почему промолчал?

Из страха?

Или же пытался сказать, но ему не поверили?

Не захотели поверить? Был директор тюрьмы, который, не прошло и месяца после казни, переехал в новый дом. Дом же взял и сгорел вместе с директором и многочисленным его семейством. Поджог? Пожар?

Случайность?

Палач, по утверждению вдовы, вовсе непьющий, вдруг взял да помер, перепив дешевого рому. А пил он на пару с тюремщиком, которого, впрочем, в излишней трезвости сложно было упрекнуть…

…а спустя неделю после казни тихо сгорела от лихорадки мать Войтеха.

Совпадения?

– Полагаю, Тормир войдет в твое положение… – Матушка не привыкла отступать. – И предоставит тебе отпуск. Сколько лет ты в отпуске не был, дорогой?

Укор в словах, мягкий, родственный.

– Боюсь, сейчас отпуск невозможен.

К счастью, потому что без работы он точно с ума сойдет. Уже сходит…

…картотеку перелистал трижды, если поначалу смотрел лишь дагеротипы и наброски, порой сделанные полицейскими художниками халтурно, то в последний раз Кейрен тщательно изучал каждую карточку. Он вчитывался в словесные описания, пересчитывал данные бертильонажа, по ним, по цифрам вновь и вновь рисуя лицо. Кляня за то, что карточки заполнены едва ли на треть.

Отбрасывал слишком старых.

И чересчур молодых.

– Дорогой, – в голосе леди Сольвейг прорезался холод, – тебе не кажется, что следовало бы уделить большее внимание семье?

– Да, мама. Конечно. Прошу меня извинить.

Еще немного, и сорвется.

Уйти позволяют, и две леди склоняются друг к другу, должно быть обсуждая неблагодарных детей, которые не в состоянии жить за себя сами. Дверь в библиотеку приоткрыта, и свет горит. Люта, забравшись на диван, отгородилась книгой, но не читает – вновь плачет.

Кейрен прикрыл дверь, подозревая, что момент для утешений неподходящий. Да и чем ее утешить? Обещанием не отбирать жестянку с болтами и гайками? Книги? Переписку ее? Быть может, взамен ему позволят вести прежнюю жизнь?

Почти прежнюю.

В гостевых покоях прохладно. Камины горят, и сердце дома накачивает горячей водой трубы. Створки окон сомкнуты плотно, но сквозняки пробираются.

Секретер у окна. Черное дерево. Медальоны из слоновой кости. Скалятся кривые хари химер, стерегут чужие секреты. Бумага и лист. Чернильница – все та же химера с горбатой спиной и куцыми посеребренными крыльями. Стальное перо.

«Здравствуй, брат.

Он давно собирался отписаться Райдо, но то руки не доходили, то просто сказать было нечего. Не жаловаться же на жизнь, в самом-то деле.

Спешу сообщить, если, конечно, ты еще не знаешь, что скоро я наконец расквитаюсь с прежней вольной и холостой жизнью. Моя невеста, Люта из рода Зеленой Сурьмы, милая добрая девушка. Впрочем, ты должен ее помнить, если не ошибаюсь, вас друг другу представили…

Десны чесались, и Кейрен прикусил деревянную рукоять пера.

…отец полагает, что брак этот поспособствует укреплению связей между нашими родами. Матушке Люта пришлась по нраву, а ты сам знаешь, сколь сложно ей угодить. Думаю, свадьба состоится в ближайшее время. Хотел бы увидеть тебя.

Приезжай.

И жену свою привези. Отец будет зол, но матушка не потерпит прилюдного скандала. А быть может, сумеет вас помирить.

Не те слова, и чернила темно-лилового оттенка слишком густые, а бумага – гладкая, и буквы по ней растекаются. Почерк же и без того неуклюжий, детский, вовсе превращается в каракули. О чем еще писать?

О том, что его невеста рыдает и будет, кажется, рыдать и до свадьбы, и после?

Или о матушке, уже выстроившей в воображении всю их с Лютой совместную жизнь, идеальную, как сама леди Сольвейг? О том, что жизнь эта не устроит ни Кейрена, ни Люту… и что матушка надолго обидится, если Кейрен попробует ее осадить.