Опустил шею.

Зарычал глухо. А рычание перешло в вой.

– Все хорошо. – Кэри шагнула к нему и обняла. – Не спеши… все хорошо.

Он пятился, изгибаясь, пока не уперся в камин.

– Ты знаешь, ты очень теплый… горячий…

Раскаленный. И чешуя сухая, твердая как камень… или металл. Пахнет металлом.

Маслом.

Кровью самую малость. Сменившееся обличье рвет тонкие связи с механической рукой, и по железному остову стекают бурые капли, падают на пол.

– Больно? – Кэри проводит по широкому носу, где иглы мягкие. – Конечно, больно… глупый вопрос, да?

Это не жалость. И Брокк садится, теперь он возвышается над нею, и, пытаясь сгладить разницу, изгибает шею, тычется влажным носом в ладонь.

– Не хочу, чтобы тебе было больно. – Сложно оторвать руку.

И еще сложнее отступить.

– Для меня и раньше не имело значения, что ты… ты не калека… ты сильнее многих, но… ты себе не веришь. – Она пятится, наступая на осколки вазы, которую выронила. – И сейчас ничего не изменилось.

Не рычит – поскуливает и вытягивается на полу, обвивая хвостом здоровую лапу.

– Точнее, изменилось, но… не потому, что у тебя нет руки.

Он положил массивную голову с выпуклым лбом и характерной на нем отметиной. Смотрит внимательно, следит за каждым движением Кэри. И взгляд его смущает.

– Я просто устала тебя ждать, Брокк. Ты был так убежден, что рано или поздно я тебя брошу… пускай. И нет, я глупость сказала, извини, я не собираюсь никого себе искать. Во всяком случае в ближайшем будущем. Но и в твой дом я тоже не вернусь. Хватит.

Дверная ручка была липкой.

– Я пошлю кого-нибудь за одеждой…

Пес зарычал.

– И я буду рада, если ты как-нибудь еще заглянешь… в гости.

У нее получилось закрыть дверь и не расплакаться.

Брокк ушел. Почему-то Кэри ждала, что он все же останется, а он ушел.

Цветок принесли на следующий день. Топазовую орхидею с тонкими полупрозрачными лепестками.

…и черную, ониксовую, в пару к ней.

…заводного какаду, который сторожил шкатулку с шоколадными конфетами в золоченой фольге. И стоило прикоснуться к нему, вздрагивал, расправлял крылья и, нахохлившись, произносил хриплым ломким голосом:

– Кэр-р-ри… вернись домой.

Попугай наклонял голову и смотрел янтарным глазом.

– Вер-р-рнись, Кэри, – повторял он, щелкая клювом.

Какаду нравилось бродить по туалетному столику, постукивая по склянкам. Склянки звенели, и попугай замирал, вслушиваясь в звон их с явным наслаждением. Он был чересчур умен для игрушки.

Приносили газеты, но их Кэри отправляла в камин, не читая.

Дом же оживал.

Он избавлялся от пыли, грязи и остатков позолоты. Чистили трубы. Чинили паркет. Сдирали со стен старые обои, а с ними отходила давным-давно отсыревшая штукатурка. Обламывалась она лоскутами, словно старая кожа сползала с ран, выставляя красное кирпичное нутро дома. И Кэри жалела его, старика, которому все же хотелось жить.

Она понимала и желание его.

И страхи.

Уверяла, что все будет хорошо… и приносила для какаду лесные орехи. Садилась рядом, подсовывала по одному. И нахохлившаяся птица брала орех когтистою лапой, подносила то к одному, то к другому стеклянному глазу, разглядывая придирчиво. Не обнаружив изъяна, какаду раскрывал стальной клюв, совал орех и с хрустом раскалывал. Падала скорлупа, а ядро попугай ронял на протянутую руку Кэри, приговаривая:

– Вер-р-рнись.

– Ты же понимаешь, – Кэри больше не с кем было поговорить, кроме этого странного, все-таки слишком живого существа, – я не могу вернуться.

Какаду подбирался к краю столика и вытягивал шею. Желтый хохолок на его голове раскрывался веером, а клюв опасно щелкал.

– Если я вернусь, все пойдет как прежде. Он успокоится, и… и я так не хочу.

Клюв прихватывал за палец, но осторожно. Какаду сжимал палец и отпускал.

Вздыхал.

Цокал клювом.

– Я… знаешь, я больше не злюсь на него, но мне было больно… то есть я понимаю, чего он боится. Я не выдержу, наверное, если опять будет так больно. И лучше, если каждый из нас…

Не лучше.

Пустые ночи. Суетливые дни, заполненные делами.

…каталоги с мебелью.

Обои, шпалеры и гобелены. Старые сокровища, которые во многом и сокровищами не были, но нуждались в ревизии. Полы, двери, камины… тысячи и тысячи мелочей. Но все равно их недостаточно, чтобы избавить от одиночества. К концу дня накатывала усталость, и Кэри, без сил падая в постель, тянулась к какаду. Тот оживал и хриплым проникновенным голосом просил:

– Вернись.

– Скажи уже что-нибудь другое, а? А лучше я… сегодня мы добрались до чайной гостиной. В ней некогда леди Эдганг собиралась с подругами, давно, еще когда у нее оставались подруги, а потом сидела одна. Это страшно на самом деле – одиночество. Я только сейчас стала понимать, насколько страшно.