Шрифт:
– Пожалуйста, – ты пожала плечами. – Давай начнем считалку с меня.
Неожиданным образом, хоть на этот раз ты и начала с себя, водить все равно выпало мне. Ты просто выпустила из алфавита букву «ё», заявив, будто эта буква необязательная.
Мы играли часа два. Ты смотрела, как я со Стичом в руках лазаю по кустам и ищу притаившегося где-то в ветвях Тарапаларопа. Ты смотрела и счастливо смеялась. И бабушка говорила мне, что будто бы однажды спросила тебя, отчего ты так счастливо смеешься. А ты будто бы ответила: «Я смеюсь, потому что люблю тебя». И, честно говоря, мне приятно было думать, что вот я лазаю по кустам, а девочка моя смеется счастливо оттого, что меня любит.
Наконец я взмолился, что не могу больше лазать среди кустов, и ты милостиво повела меня показывать, как научилась карандашом на листьях каприфоли записывать «всем давно известную японскую песню про Кенси». Ты отрывала листья, быстро-быстро чертила на них карандашом каракули, похожие на иероглифы, и напевала песенку, весьма похоже подражая японскому языку. Когда очередной листок заполнился иероглифами, ты сказала:
– Повтори.
– Я не могу повторить, – отвечал я голосом Стича. – Я не понимаю иероглифов.
– А вот я сейчас воткну тебе в нос карандаш, и ты станешь понимать все иностранные языки и даже язык птиц.
С этими словами ты воткнула в нос дракону карандаш, и я порадовался, что это все-таки Стич, а не я, должен был читать японскую песенку с листа каприфоля.
Потом мы обедали, и Стич хлебал борщ из твоей тарелки. Потом мы играли в футбол, и условие игры было такое, как будто Стич превратился в футбольный мяч и кричит каждый раз, когда бьешь по нему ногой или закидываешь его в крапиву. Потом мы полдничали, и Стич откусывал от твоей шоколадки. Потом ты слепила из плавающего пластилина маленького Стичонка, очень похожего на Стича. Воспоследовала трогательная сцена встречи отца и сына. Потом мы ужинали. Стич разжигал огонь на улице, потешно лазал в огонь и потешно жарил на углях мясо. После ужина Стич долго уговаривал тебя не ходить купаться, потому что в ванне можно промокнуть так катастрофически, что потом придется двое суток сохнуть на батарее.
– Глупый ты, Стич, – говорила ты нежно. – Это тебе нельзя купаться, потому что ты плюшевый. А мне можно купаться, потому что я кожаная. Меня можно намочить, а потом вытереть, и ничего мне не будет.
Надо сказать, что весь день, чем бы мы ни занимались, ты счастливо смеялась. Часов в десять вечера, после того как Стич почитал тебе на ночь сказку, тебе пора было спать, а мне пора было ехать в город, чтобы с утра отправиться на работу. Я наклонился над тобой, чтобы поцеловать. В руках у меня был дракон Стич. Отпустив мне некоторое время на поцелуй, ты обняла Стича у меня в руке, и поцеловала Стича и, нежно глядя ему в дурацкие выпученные глаза, сказала:
– Я люблю тебя, Стич. Возвращайся скорее.
64
Осенью ты пошла в школьную подготовишку, целый месяц ходила, а я совершенно не участвовал в этом. Пару раз, придя домой поздно вечером и застав тебя уже укладывавшейся спать, я пытался спрашивать, интересно ли тебе в школе.
– Да я не помню! – отвечала ты, демонстрируя эту фантастическую детскую способность забывать все непримечательные события и половину примечательных.
– То есть совсем ничего не помнишь? Какие хоть уроки были?
– Рисования не было. – Ты ходила в школу только ради грядущих занятий в художественной студии.
Почти целый месяц я никак в твоей школьной жизни не участвовал, думал, будто школа тебя совершенно не интересует, и эта мысль была для меня индульгенцией.
Но однажды вечером, то есть часов через шесть после того, как ты вернулась из школы, я пришел домой и застал тебя в печали. Ты объяснила мне, что в тот день на уроке вы рисовали в квадратиках елочки и треугольнички, и ты дважды ошиблась в треугольничках и дважды в елочках. Вероятно, это было какое-нибудь глупое тестирование, результаты которого школьный психолог на родительских собраниях докладывает с умным видом, но ты расстроилась, и я полчаса утешал тебя, что не в елочках, дескать, и не в треугольничках счастье.
В другой раз ты рассказала мне, что на уроке вы должны были нарисовать себя. Это, вероятно, тоже было какое-нибудь тестирование для грядущего родительского собрания.
– Я довольно хорошо себя нарисовала, – сказала ты. – Особенно если учесть, что художественная студия у нас еще не началась и никто не учил меня рисовать мой портрет. Только я нарисовала себя не с косичками (ты обычно ходила в школу с косичками), а с локонами.
На родительском собрании психолог собирался, вероятно, сказать нам, что у нашей девочки завышена самооценка, занижена самооценка или как это там у них называется. А я спросил:
– Ты хотела бы ходить в школу с распущенными волосами?
– С распущенными волосами в школу ходить неприлично.
– Кто это тебе сказал? Бабушка?
– Бабушка, конечно. Она профессор и никогда не ошибается.
– Думаю, я мог бы помочь тебе переубедить бабушку, если ты хочешь ходить в школу с локонами.
– Не надо, папа. Бабушку не переубедишь. Лучше помоги мне переубедить меня.
В третий раз ты вернулась из школы как раз тогда, когда я приехал из очередной командировки и принимал душ. Замок в ванной был устроен у нас так, что снаружи его можно было открыть отверткой. Я слышал, как, войдя в дом, ты (вероятно, увидев в прихожей мой чемодан) воскликнула: