Шрифт:
— Не может быть, — смущенно говорит она, садясь опять.
— Однако сходство странное.
— Он в маске, Гаральд! — тревожно вскрикивает она.
— Но вы уже сняли свою и… глядите, все без масок.
Холодок бежит по спине Мани. Прочь эти мысли! Нить завязалась. Тонкая, нежная нить. Важно закрепить ее, не потерять в сутолоке жизни. Что вернет ей потом утраченное здесь мгновение?
— Гаральд, вы придете ко мне? — спрашивает она трепетным голосом. — Вы не будете избегать меня, как раньше? Я вас видела с другой. Все равно! Я чувствую, что вы свободны, как и я. И между нами нет ничего…
— И… никого, Marion?
Она глядит в его зрачки пламенными очами.
— Никого!..
Сердце его стучит, и он его слышит.
— Чего же вы ждете от меня? — спрашивает он ее глухо.
— Вдохновенья, радости, опьянения. Всего, о чем томится душа давно, давно.
Гаральд молчит, с трудом овладевая внезапным волнением. Оно сильнее его воли. Стихийной силой веет от этой женщины, от ее голоса больше всего. Тайной и угрозой полны ее глаза. Не друг глядит из них, а враг. Враг могучий и коварный. Примет ли он его вызов? Ринется ли он в этот поединок? Что потеряет он здесь? А если выиграет?
— Вы это хорошо сказали: вдохновение. И вы были им для меня. Остановимся на этом, Marion. Вы видите вдали волшебный замок? Не подходите близко. Он рухнет. Помните? «И тени человека боится легкая Мечта…»
Пальцы ее судорожно сжимают веер. И он ломается.
— Кого вы любите, Гаральд?
— Искусство.
Она нервно смеется.
— А эта женщина в вашей ложе?
— Я ни разу не поцеловал ее.
— Значит вы ее не любите? — вскрикивает Маня.
— Она дорога мне. Но только потому, быть может, что я ее не знаю. И не хочу узнать.
— Счастливец! — жестко говорит она. — Вы не испытали страсти?
— Нет. Мне знакомо желание. Грубое, темное, стихийное желание. Оно приходит и уходит, не ломая моей жизни. Но ни разу желание и мечта не сливались для меня в одном лице. И если это есть любовь, я ее не знал. Но есть ли она на земле?
— Мне жаль вас! — резко говорит она, невидящими глазами глядя на сломанный веер.
Гаральд спокойно пожимает плечами.
— Вам незнакомы высоты жизни, Гаральд.
— Я знаю другие, доступные немногим. Только в сознании собственной силы есть радость, перед которой бледнеет все.
Она встает. Лицо ее гневно. Щеки пылают.
— Вы боитесь меня, Гаральд? Он молчит одно мгновение.
— Да.
Она не ждала такого смелого признания. Она смущена.
— То, что вы сулите мне, наверно красочно и незабвенно. Но Marion, цель в жизни у меня уже есть. А делить душу я не хочу. И не умею. У меня свой мир, Marion. Таинственный и беззвучный, как священная роща Бёклина [32] . Дать темной и враждебной силе, называемой страстью, нарушить эту тишину? Разогнать светлых духов, которые пляшут под деревьями в лунном свете? Вспомните пастуха и девушку моей «Сказки»! Да, я боюсь вас, Marion. Из ваших глаз глядит на меня эта стихия. И вашего вызова я не принимаю. Но это не трусость, нет. Это говорит во мне великая любовь, которой не страшны жертвы.
32
Гаральд дает аллюзию на ощущение от картин А. Бёклина — художника-символиста конца XIX в.
Она выслушала и горестно закрывает глаза. Медленно исчезают с ее лица краски.
— Прощайте, — говорит она беззвучно.
И, наклонив голову, идет быстро-быстро. Почти бежит. Рыданья подступили к горлу. Она стиснула зубы. Боже! Лишь бы не заплакать при всех! Она не видит темных глаз монаха, стерегущего ее у входа. На воздух. Скорее! Быть одной!
Гаральд встал и глядит ей вслед, ошеломленный. — Какая стихийность в этой натуре! Он никогда не встречал такой.
И опять созвучия запели в душе. Он счастлив. Этот вечер дал ему так много.
Он идет через залы, не озираясь по сторонам, осторожно неся через толпу, как бы боясь расплескать, волшебный кубок, полный до краев.
О эта ночь! Эта ночь! Бесконечная, пугающая тишиной и одиночеством. Ночь без сна, без слез, без надежд, без просвета.
Страсть пришла. Опять внезапно вошла в душу, как входит варвар, все сжигая и опустошая на своем пути, опрокидывая алтари чужих богов, топча ногами ненужные, непонятные ему ценности. И Маня с ужасом глядит на это опустошение. Что уцелеет в этой катастрофе?
Нина? О ней она даже не вспомнила всю эту долгую ночь.
Марк?
Она выпрямляется в кресле, в котором полуодетая просидела до утра. Только сейчас, когда Полина внесла шоколад и щетка застучала в коридоре, она припомнила фигуру красного монаха.
И опять ей стало холодно.
Наскоро одевшись, она спешит к телефону. И ждет с напряженно остановившимся взглядом. Наконец.
— Агата… ты? Здравствуй. Как Нина? Здорова? Где Марк? Позови его сейчас. Сейчас. Я хочу слышать его голос. Что такое? Разве его нету? Боже мой!