Сосны, сопки, балки, крутые берега покрытых уже толстым льдом рек. Холмистые пейзажи постепенно уступают место гористым, но это ещё даже не предгорья. Хотя всё больше встречается присыпанных снегом камней, иногда выстраивающихся в целые гряды. Идти от этого становится труднее, но хоть немного веселее. Однообразие этой глухомани с её бесконечной чередой стройных сосновых стволов и белым полотном под ногами утомляет человеческий глаз. Тем более глаз городского жителя. Бесконечное желание согреться и что-нибудь съесть высушило меня, превратив в одну сплошную натянутую жилу. Последняя ночёвка была «холодной». Мы просто не нашли места, где можно было бы развести костёр. Ещё одной такой ночи мой организм может и не вынести. Грызть мёрзлую галету или кусок вяленого мяса, укрываясь при этом от ветра за толстым стволом лиственницы, каждый божий день он не согласен и об этом уже подаёт недвусмысленные сигналы своему владельцу.

Верхняя Косьва. На посёлок мы вышли к ночи. Поэтому порадоваться увиденным впервые за несколько недель правильным геометрическим очертаниям рукотворных жилищ homo sapiens в темноте Алексею не довелось. Он едва не втемяшился в стену сослепу.

Из всех домов хоть что-то, обладающее крышей, нашли лишь на дальней окраине посёлка. Да и та перекрывала хату только наполовину. Зато вторая обрушившаяся часть образовала нечто вроде шалаша, надёжно укрывавшего обитателей от ветра. Тут мы и разожгли костёр.

– Красота. Теперь можно и умереть. – Ткач облизал ложку, сложил её и, убрав мультитул в разгрузку, откинулся на спинку скелета кресла, найденного в развалинах соседнего дома.

– Две жирные кроличьи тушки – не повод к самоубийству, как мне кажется. – Я кинул обсосанную косточку в угол и уставился на напарника. – Вот у меня на свою жизнь другие планы.

– Какие?

– Какие планы могут быть у человека, ухватившего удачу за яйца? Начну спускать всё, чем мы разживёмся под Камнем. Закуплюсь обещанным тобой герычем – и вперёд.

– Не хочешь, не говори. Тем более что мне похуй.

– Значит, интересно?

– Раз уж начал, валяй.

– Сначала ты. Колись, на что планируешь потратить навар за нашу добычу?

Ткач закряхтел и оглянулся, будто хотел попросить у кого-то помощи в ответе на столь нелёгкий вопрос. Но из темноты подсказывать не собирались. Лишь ветер рванул остатки драни на рухнувшей крыше.

– Я… я… я не думал об этом.

– Ка-а-ак? Ты сам говорил, что поставил на карту всё, вложился последним, что-то ещё про свою банду, почившую в бозе, нёс, а в итоге ты даже не можешь ответить, ради чего было проёбано это всё? Я с тебя хуею, Алексей!

– Погоди ржать-то, – насупился Ткач. Могу поклясться, что он даже покраснел. Хотя пляшущие на его лице отблески костра не позволяли настаивать на этом. – Я привык решать проблемы по мере их поступления и не забивать голову лишним. Сначала надо бы подумать, как заполучить эти богатства, потом, как превратить их в звонкую монету и не склеить при этом ласты. А уж потом я бы придумал, на что потратить всё это.

– Хм. До чего интересно. Мотовство и геморрой, по-твоему, одного поля ягоды. Обращать удовольствие в проблему – это твой конёк, как я заметил. Возьмём хотя бы выпивку. Этот приятственный процесс, Алексей, ты умудрился превратить в болезнь. А в тот момент, когда под тобой кричит баба, ты, конечно же, думаешь, что делать, если подцепил от неё трипак?

– Иди нахуй! – Ткач махнул рукой и принялся укладываться возле костра. Там он полежал немного, потом не выдержал гнёта тяжёлых мыслей и вскочил. – А вот ты, ты на что потратишь бабло?

– Во-первых, – я загнул мизинец и мечтательно уставился на кирпичную стену, где кривлялись причудливые тени, – я куплю себе трёхэтажный бордель. Баб много не бывает, а я их люблю. И вообще надоело шляться по чужим углам. Представляешь, семь-восемь тёлок мылят всего тебя с ног до головы пахучей пеной, а ещё одна разливает вино по бокалам. И всё это – твоё.

– Ни хера ты на месте долго не усидишь, я-то тебя знаю, – ухмыльнулся Ткач. – Снова ломанёшься куда-нибудь, а когда вернёшься, твоих баб и след простыл. Они – товар скоропортящийся и спрос имеют. Растащат.

– Тут ты прав, – признал я. – Тяга к путешествиям умрёт вместе со мной. И поэтому под бордель я приспособлю трёхпалубный пароход. Найду спеца, чтобы поставил на него движок, и вниз по Каме до самого моря. Может, вдоль берега пойду, а может, вообще через море к далеким берегам. Как думаешь, Алексей? А? Тьфу, бля! Спит зараза.

Любо-дорого смотреть, как хорошо отточенный клинок рассекает податливую плоть или как тёмно-синее грозовое небо внезапно делит пополам раскалённая нить молнии. Мгновенное и непредсказуемое разрушение, есть в этом что-то прекрасное. Медленная смерть, растянутый во времени распад, постепенное угасание не интересны никому. Тем более тому, кто является непосредственным участником процесса. «Отмучился» – говорят о безнадёжном больном, на самом деле мучающем своих близких и рядом живущих, большинство из которых готовы поспособствовать болящему с переселением в мир иной. Раньше не задумывался о собственной смерти в этом разрезе, но когда придёт время, я предпочту, чтобы всё произошло без посторонней помощи и как можно более комфортно. Пожалуй, замёрзнуть – то что надо. Заснул в сугробе – и всё. Это утро обещало справить панихиду ещё до восхода солнца, но мы с Ткачом упрямо шли сквозь пургу, сыплющую снег в наши укрытые намордниками лица. Относительно тихо стало лишь тогда, когда, спустившись с холма, мы вошли в сосновый бор, обступивший нас стройными рядами стволов практически одинакового калибра. Весь дневной свет, до этого хоть как-то проникавший сквозь снежную пелену, остался там, наверху, за плотным игольчатым куполом. Сумрак не разбавляла и нехоженая белизна под ногами, а лучи от наших фонарей странным образом растворялись в нём, не достигая и третьего по ходу дерева. Однако полной темноты не наступило, просто мы двигались словно в мутной воде. Со звуками тоже творилось что-то неладное. Ни обычного для этого времени пощёлкивания клестов или других пичужек, ни шелеста хвои на ветру. Только снег поскрипывает под лыжами да порой «выстрелит» на морозе ствол сосны.