– В прошлом году, – наконец заговорил выдающийся борец с преступностью. – Это было дело о краже. Я раскрыл его и поймал преступника.

– Что он украл?

– Коробку консервированной фасоли со склада.

– Негодяй. Надеюсь, все ценности были возвращены в закрома Родины.

Я уже получил, что хотел, и фраза про возврат ценностей была сарказмом. Дальше должен был следовать мой воодушевлённый монолог о несопоставимой серьёзности дел и об очевидно низкой квалификации Малая. Но главный безопасник всё молчал, глядя в стол.

– Прошу прощения, – вклинился я в ход его неспешных мыслей, – так фасольку нашли? Голод предотвратили?

– Нет, – будто сплюнул Малай через губу. – Банки пропали. Наверное, он успел часть сожрать, а другую – обменял.

– «Наверное»? Я не ослышался? То есть никаких улик против этого ужасного преступника так и не обнаружилось.

– Какие улики?! – взорвался Малай. – Да тут каждая собака знает, что Гришин был вором и сволочью, каких поискать!

– Другими словами, пропавшей фасоли при осуждённом не нашлось?

– Я уже сказал! – раскраснелся Малай, как рак в кипятке.

– Стесняюсь спросить, но всё же… Какой приговор был вынесен этому Гришину?

– Его депортировали.

– То есть, говоря общедоступным языком, это означает, что человека, якобы укравшего несколько банок фасоли, без каких-либо доказательств его вины вытурили из вашего уютненького убежища навстречу верной смерти только потому, что Малаю показалось, будто украл именно он? Не слышу ответа, – с трудом приложил я ладонь к уху, звеня цепями. – Угу. И вот теперь этот же самый Малай заявляет, что я виновен во всех смертных грехах. А на чём, собственно, основано его заявление? На опыте! На том самом опыте, представление о котором мы все только что могли сформировать для себя, послушав историю об испарившейся фасоли и «наверное» укравшем её Гришине, упокой Господь его душу.

Зал молча уставился в затылок Малаю, подогревая флюидами осуждения и без того разгорячённую голову, от которой вот-вот должен был пойти дымок.

– Су-у-ка! – прошипел тот, ретранслируя на меня негатив, многократно усиленный собственными мощностями. – Да кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы?! Ты!!! Мне!!! Какого хрена вы его слушаете?! – повернулся он к публике, после чего выдернул рукав из боязливо теребящих его пальцев обвинителя и, чеканя шаг, отбыл для дальнейшего прохождения героической службы вне зала суда.

– Требую вернуть свидетеля! – заявил я, войдя в роль настолько, что с ней не хотелось расставаться. – Я не закончил допрос!

– Подсудимый! – указал на меня судья молотком. – Знайте меру. Обвинение, у вас есть ещё свидетели?

– Да, Ваша честь. Я прошу вызвать для дачи свидетельских показаний Ткачёва Алексея Ивановича.

Вот это дело! Уж сейчас-то я его раскатаю в блин!

Судья сделал знак рукой, и в зал вошёл Ткач, которого я не сразу признал. Чисто выбритый, причёсанный, розовощёкий, лоснящийся, в цивильных брюках и глаженой рубашке. Ещё бы белозубую улыбку в комплект, и можно хоть сейчас на страницы глянцевого довоенного журнала.

– Ваша честь, – кивнул он судье, – дорогие граждане Убежища. Пользуясь случаем, хочу засвидетельствовать вам своё уважение и поблагодарить за радушный приём.

Блядь! Что они с ним сделали?!

– Моё спасение, – продолжил неправильный Ткач, – это полностью ваша заслуга. И я чрезвычайно признателен всем здесь собравшимся за возможность находиться среди вас и за ту человеческую теплоту, что ощущаю ежесекундно и которой был так долго лишён. Спасибо вам.

Я и не предполагал, что эта пропитая сволочь способна запомнить такой длинный текст.

– Ткачёв Алексей Иванович, – взял слово судья, – клянётесь ли вы говорить правду и только правду?

– Клянусь, – водрузил Ткач пятерню на книжицу.

– Можете приступать к допросу.

– Алексей Иванович, – обратился к Ткачу долговязый, – расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились с подсудимым.

– Это было около месяца назад, – после тяжёлого вздоха начал тот. – В Соликамске. Я влачил жалкое существование, перебиваясь случайными заработками, спуская всё в кабаке и приумножая долги. Там и нашёл меня подсудимый. Пользуясь моим отчаянным положением, он предложил совершить поход до – как он сказал – заброшенного и потерянного хранилища Госрезерва. Обещал безбедную старость. Эх… И я купился. Мне ужасно стыдно. Но тогда я действительно не предполагал, что это так называемое хранилище может быть обитаемо, что это дом для множества замечательных людей. Однако подсудимому данный факт наверняка был известен. И думаю, он изначально рассчитывал проникнуть в хранилище и произвести масштабную диверсию с целью недопущения возможного сопротивления со стороны его хозяев. То есть с вашей стороны.

Зал сдержанно загудел, бросая в мою сторону обеспокоенные взгляды.

– Вы являетесь свидетелем множества жестоких преступлений, совершённых подсудимым, – взял слово долговязый. – Почему вы не помешали им свершиться?

– Я пытался, – виновато потупил глаза Ткач. – Видит бог, пытался. Но подсудимый слишком силён. Я ничего не мог поделать.

– Слишком силён? – приподнял бровь долговязый, глянув в мою сторону. – Хм. Он не производит впечатления силача. В отличие от вас, Алексей.