— Эй, ребята! — сказала я негромко. — Есть дело на сотню зеленых.

Они остановились и с интересом уставились на меня. Оба были в джинсовых костюмах и грязных кроссовках. Оператор нянчил на плече видеокамеру и жевал жвачку.

— Пастора снимали? — осведомилась я.

— Ну, — коротко сказал репортер.

— Большой кусок получился?

— Минут на двенадцать. А тебе зачем?

— Мужики! — сказала я проникновенно. — Вам за этот репортаж какую сумму отвалят?

— Сумму? — скептически откликнулся оператор, переставая жевать. — За этот божий одуванчик? Гриш, какую нам сумму отвалят?

— Это в Москве суммы, — мрачно ответил репортер. — А у нас сума, а не сумма! Горе одно.

— Тогда, может, столкуемся, мужики? — нажала я. — Я вам за эту пленку сотню дам. По рукам?

Телевизионщики переглянулись.

— Так нам это для новостей, — неуверенно проговорил Гриша. — Чтоб отразить… Жив и здоров наш пастор, так сказать.

— А-а, брось, Гриш! — презрительно сказал оператор. — Один хрен в эфир секунд десять дадут — чихнуть не успеешь. Скажем на базе, что питание в самый интересный момент сдохло. Только, девушка, — обратился он ко мне. — Ты зря про сотню говоришь. Две сотни — вот это самое то!

— Идет! — согласилась я.

Они вручили мне кассету, взяли деньги и, заметно воспрянув духом, побежали к машине. Я положила кассету в сумочку и вошла в вестибюль. Липатов, скучавший на диванчике под декоративной пальмой, увидев меня, вскочил и, галантно предложив руку, повел на второй этаж.

Приезжий занимал скромный одноместный номер с видом на шумную улицу. Он встретил нас, широко улыбаясь и протягивая для рукопожатия узкую белую ладонь. На его гладко выбритом лице не было заметно никаких следов побоев — видимо, легкие телесные повреждения пришлись на другие части тела. Одет он был в неказистый черный костюм и белую рубашку без галстука.

После взаимных приветствий пастор на ломаном русском языке предложил нам садиться. Мы уселись в кресла по разным углам помещения, а хозяин, извинившись, что не может предложить нам в данный момент по чашечке кофе, принялся расхаживать по комнате, нервно жестикулируя и излагая свои проблемы глубоким гортанным голосом. Собственно, он повторял то, о чем было написано в газете, но более страстно, с пылом истинного проповедника.

— Где вы научились так хорошо говорить по-русски? — поинтересовалась я.

— Это не совсем хорошо, — серьезно ответил пастор, останавливая на мне простодушный взгляд. — Мой отец служил Люфтваффе, многий срок на русском плену. Он говорил по-русски — я слушал ребенком. Я брал еще курсы. Нам нужно не воевать, а духовно близиться! Я с миссией сюда. Но здесь, к печали, не всякий готов близиться! Увы!

— Это верно, — согласилась я. — Тут у нас палец в рот не клади!

— А вот это, кстати, и есть ваш телохранитель! — вмешался Липатов, которому не хотелось, чтобы разговор скатывался на зыбкую почву экстремизма. — Прошу любить и жаловать! Охотникова Евгения Максимовна!

— О! Фрау-бодигард? — изумился пастор. — Много рад! Но… вы гарантирен мою безопасность, фрау Мак-симовна?

— Несомненно, — ответила я не колеблясь. — Пока я с вами, ни один хулиган к вам не подойдет. Просто не успеет. Но есть одна маленькая деталь — безопасность стоит денег, уважаемый герр Ланге!

Пастор нахмурился и пожевал губами. Чувствовалось, что эту особенность безопасности он не одобряет.

— Натюрлих! — проронил он наконец. — Какая есть ваша цена?

— Разумная, — спокойно ответила. — Двести долларов в сутки плюс накладные расходы. Если вы хотите, чтобы я находилась при вас и в гостинице, придется снять для меня номер.

Герр Ланге посмотрел на меня беспомощным взглядом, а потом повернулся к Липатову, как бы ища у него защиты. Липатов развел руками. Пастор в смятении опять прошелся по номеру и выглянул в окно. Вид чужой улицы, кажется, убедил его.

— Гут, — кисло произнес он.

— У вас на сегодня запланированы еще какие-нибудь встречи? — спросила я.

— Запланированы. Да, — отрывисто произнес он. — Здесь мой план.

Он взял со стола листок и протянул мне. Аккуратным почерком были записаны все дни пребывания герра Ланге на нашей земле. Из этого плана следовало, что через три дня, двадцатого, он улетал в Берлин.

— Сегодня у вас встреча с представителями немецкой диаспоры? — спросила я на языке пастора, заглядывая в листок.

— Да. В институте культуры, — хмуро подтвердил пастор. — В любезно предоставленной аудитории, — тут лицо его просветлело, и он спросил: — Фрау знает наш язык?

— Да, я училась, — скромно ответила я. — Правда, мой папа в плен не попадал.

— Ребята, — сказал Липатов, вставая. — Я так понял, международное соглашение состоялось? Тогда я побежал. Хорошо бы, конечно, отметить это дело…