— Знатная папера! — Герберштейн аж вздрогнул: это хмельной Ян стоял за спиной посла и через плечо совал свой сизый от спиртного нос в документ. Герберштейн даже не заметил, как он подошел.

— Так, пане, тут, стало быть, некогда старый пан Кмитич, воевода Филон Кмит жил, — кивал длинными серыми усами Ян, с явно сочувственным видом, — знатный род в Литве. Эх…

— Серьезный документ, — потряс грамотой Герберштейн, — самим Стефаном Баторием заверенный. Такие бумаги терять нельзя. Кто-то ее тут явно спрятал. А мы нашли! Я, пожалуй, возьму его с собой и передам позже кому нужно.

— Берите, пан амбасадор, — заплетающимся языком соглашался Ян, — тут уж никому сей лист не потребен. Тут уже казаки похозяйничали. Московиты приходили. Вновь казаки и татары. Тьфу! Холера ясна! Чтоб им всем гореть в аду адским отжигом…

Карета Герберштейна тряслась по пустынной и разоренной казаками, московитами, татарами и наемниками всех мастей дороге Чернобыльщины, пересекая с юга на север Великое Княжество Литовское, Русское и Жмайтское. С ужасом взирал австрийский посол через стекло кареты на проплывавший за окном лунный пейзаж: дорога, покрытая ухабами да колдобинами, мертвые деревни, разбитые фольварки, брошенные поля, взрытые из-за людской ненадобности кротовыми норами, редкие телеги, торчащие поломанными колесами в придорожных канавах… Земля Брестского воеводства словно вымерла. Тринадцать лет войны унесли отсюда все живое.

Разоренный замок Радзивиллов в Вильне

— Да уж, Литве досталось от царя, — грустно произносил тайный посол, глядя из окна своей кареты на брошенную веску с опустевшим замком, слушая, как ехавший впереди хмельной проводник заводит тоскливую литвинскую песню:

Впрочем, проводник, как показалось австрийскому послу, не очень расстраивался при виде обезлюдевших деревень и брошенных замков — для него подобные пейзажи, кажется, стали привычными. К счастью, лунные ландшафты иногда сменялись вполне земными: обитаемые хутора и вески, ожившие местечки, приветливые жители, по страшной дешевке, с точки зрения Герберштейна, продающие отменнейший сыр и ржаной хлеб, какого австрийский посол нигде более не пробовал. И вот тогда Герберштейн вновь ощущал себя на своей планете. Но карета отправлялась далее на северо-восток, и опять глазам открывался унылый пейзаж частичной или полной разрухи.

Очередная грустная картина запустения и смерти прервалась пограничным пунктом перед литвинским селом Андросово, веской, ныне, после заключения Адросовского мира, стоявшей уже на московитской территории. С московской стороны пункт пограничного и таможенного контроля представлял из себя наскоро сооруженные навесы и палатки. С литвинской стороны виднелось несколько аккуратных, только что отстроенных хат, вокруг которых слонялись ратные люди в плоских шляпах с перьями, вооруженные мушкетами.

— Наконец-то! — вздохнул Герберштейн…

Тем не менее за пограничным пунктом мертвый пейзаж тянулся еще примерно на сотню верст. И только ближе к трассе на Смоленск неухоженная дорога выровнялась, а по ее краям появились литвинские хатки — вполне ухоженные крестьянские домишки с ровненькими заборами и белыми облаками цветущих яблонь. Был май, и уже вовсю щебетали вернувшиеся с юга скворцы. В отличие от перелетных птиц, литвины осторожно возвращались в свои брошенные дома, разгребали пепелища, хоронили останки все еще не погребенных своих и чужих, строили новые хаты да мосты, что почти все погорели… Кое-кто предпочел полусожженной родной Спадчине более сытую и безопасную Польшу или Пруссию.

Оршанский князь Самуэль Кмитич, найдя родной город опустевшим более чем наполовину, издал распоряжение, разрешающее крестьянам, переехавшим в Оршу, пожизненно считаться городскими мещанами. Засучив рукава, полковник принялся отстраивать разгромленный город и сгоревшие соседние Бабиничи, где он когда-то родился и куда также пришлось зазывать крестьян и хуторян. Да и инспектировать дела по восстановлению не менее родного для него Менска, города, обороняя который, едва не погиб…

Целый год после ушедшего в отставку Яна Казимира в Речи Посполитой не было короля, но в феврале 1669 года трон был занят вовсе не Яном Собесским, и даже не Филиппом Вильхельмом Нейбургским, которого император выдвигал соискателем короны, но мало кому известным и, главное, ничем не знаменитым Михалом Корибутом Вишневецким, ставшим ныне «Михаилом Первым, Божьей милостью королем Польши, великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким, Самогитским, Киевским, Волынским, Подляшским, Подольским, Ливонским, Смоленским, Сиверским и Черниговским», пусть ни Киев, ни Чернигов, ни Смоленск Речи Посполитой уже не принадлежали. Царь, невзирая на договор, так и не увел свои войска из Киева.