Микола взглянул ей в глаза. Он не мог сказать того, что хотел. А в данный момент он желал того же: не расставаться с этой очаровательной девушкой, не важно, как складывалась ее непонятная веселая жизнь до него… До Марты у Миколы Кмитича тоже была несчастная любовь, разбитое сердце, потом новые романы, другие женщины… Но после Авроры Микола более не влюблялся ни в кого. Сейчас же эта юная лявониха заставила трепетать его сердце. Кмитич чувствовал, что ему хорошо с ней, как не было хорошо уже очень-очень давно. Возможно, что и никогда… И еще! Микола понял, что эта невысокая юная девушка, похоже, не семи пядей во лбу, но ужасно милая, вернула его к жизни. Он уже начал было поддаваться чарам Карла XII с его войной… Нет же! Не разрушение, не война, а любовь — вот что ему на самом деле нужно было в этой жизни!

— Давай сбежим! — она села, упираясь руками в грудь Миколы, сжимая его бока бедрами, словно сидела в седле.

— Но ты же обвенчана. Нет, поздно, — грустно покачал головой Кмитич, — я вот даже не знаю ни твоего Глюка, ни Краузе, но обижать их не хочу. Они-то ни в чем не виноваты. Готовятся к свадьбе.

— Это верно, — также грустно кивнула своими распущенными, ниспадающими до пояса волосами Марта, — Крузе вполне милый человек, но… не люблю я его, вот в чем дело.

— А меня, значит, любишь?

— Так, — она засмеялась и вновь легла рядом.

— Мне надо идти на службу, — вздохнул Кмитич, хотя ни на какую службу пока идти не требовалось. Просто сказал, чтобы хотя бы что-то сказать отвлеченное, ибо говорить о любви не мог. Его сердце разрывалось. Да, ему ужасно понравилась эта молодая девушка, настолько, что, возможно, и женился бы. Но… Марта была не его — это Микола понимал. Нельзя воровать невесту из-под венца.

— А вдруг мой Крузе погибнет? — неожиданно встрепенулась Марта. — Тогда возьмешь меня?

— Нельзя такие вещи загадывать. Не по христиански это, — Кмитич поднялся, стал ходить вокруг кровати, собирая свою одежду. Он набросил на плечи белую сорочку, надел узкие штаны… Марта молча наблюдала, склонив голову, все еще нагой сидя в кровати. Прекрасная, как Ева в райском саду.

— Хотя, — Кмитич повернулся к ней, — пиши мне, если вновь осиротеешь. Может, и женюсь…

— А где тебя искать?

— Пока ищи меня в расположение Вестманландского полка во втором батальоне. В самом деле, не теряйся…

— Я в Мариенбурге буду, — отвечала девушка, — найдешь меня у пастора Глюка. Его в городе все знают…

— Глюк, — усмехнулся Микола, — по-немецки это значит счастье…

Карл не давал особо расслабиться своим солдатам. Полк Кмитича уже через сутки покинул Ригу, чтобы преследовать разбегающиеся войска Фридриха Августа. Но перед отъездом Микола все же вновь повстречался с Мартой.

— Ну, как, твой жених еще не приехал? — не без ревности спрашивал оршанский князь.

— Нет, — печально глядели на него два серых глаза, полных слез, — и ты уезжаешь… Я вот решила прямо сейчас вернуться в Мариенбург. Пускай меня Крузе ищет, если хочет. Я его не хочу, я тебя ждать буду.

— Ну, как знаешь. А я… но я тебя… — Кмитич не знал, как объясниться с Мартой. Сказать ли ей, что любит, или же нет? Нужно ли признаться? Не хуже ли от этого будет ей?.. Он крепко поцеловал Марту, натянул на голову треуголку и быстро вышел. У двери, правда, оглянулся:

— Ты мне пиши, не забывай!..

К сентябрю 1701 года армия Карла полностью заняла всю Курляндию — вассальное герцогство Речи Посполитой. Остатки саксонцев укрылись на территории Западной Пруссии. Ну а в Литве безумие продолжалось: все еще полыхала собственная хатняя бойка. Против Огинских восстали крестьяне, сторонники Сапег. 8 июля и 10 сентября они дважды были разбиты хоругвиями республиканцев, но 23-го ноября восемнадцать хоругвий Огинских и Вишневецких были в свою очередь также разбиты селянами и нанятыми Сапегой казаками. На месте боя полегло две с половиной тысячи человек…

Саксонский курфюрст Фридрих Август и без того пребывал в скверном расположении духа: дела в Лифляндии не шли, обещания мерзавца Паткуля все до единого не сбылись, со шведской любовницей из-за ревнивой датской Фридрих расстался, а тут еще эксперименты дрезденского химика Беттгера с переплавкой серебра в золото так пока что и не увенчались успехом. Похоже, и не увенчаются никогда. Об этом всем грустно и думал курфюрст, сидя в седле, принимая парад своей саксонской гвардии. Рядом в охотничьем зеленом платье гордо восседала в седле белого скакуна Констанция.